Нет, все-таки некое кокетство в ней присутствовало, иначе к чему пихать паспорт тому, кто не просит? Но раз уж настаивает. Гуров автоматически перелистнул страницы: фото, дата рождения… в самом деле, молода Аленушка… так-с, местная, улица 2-я Центральная, дом три, «Семейное положение» – пусто, «Дети» – пусто.
– И как впечатления? – поинтересовалась Елена Васильевна.
– На свои года не выглядите, – отозвался Гуров, не осознав, врет ли, или сказал чистую правду. Елена Васильевна из таких стабилизированных особочек, которым легко может оказаться от двадцати пяти до пятидесяти. Что ни скажи женщине о возрасте, не угодишь ей. Впрочем, в данном случае вроде бы прошло удачно. По крайней мере, она назидательно сказала: «То-то!» – и уже совершенно по-товарищески, охотно поделилась рецептом вечной молодости:
– А вы переезжайте к нам, Лев Иванович. Побегаете всю жизнь вверх-вниз по нашим горушкам – глядишь, и сохранитесь не хуже.
Смотри-ка, языкастая особа, и не без кокетства.
– Спасибо, буду иметь в виду.
Станислав вернул беседу в деловое русло:
– О физкультуре и активном долголетии потом. Вернемся к нашим делам. Аленушка, как вообще Анна наша Георгиевна? Здорова ли, в памяти?
«Аленушка! Ничего себе у них как запросто».
– За это даже не переживайте, – заверила та, – в самой чистой и крепкой. Всем бы нам такую память в ее возрасте, если доживем, конечно. Пойдемте, ждет ведь.
Они вошли в знакомый подъезд, поднялись на последний, пятый этаж, – причем полковникам приходилось тайком переводить дыхание, а бодрая Аленушка делала вид, что прогуливалась, двигаясь легко, без никакого напряжения, – позвонили в обычную дверь, обитую допотопным дерматином, слева от двери Романовых.
Мельком глянув на нее, Лев Иванович с неудовольствием понял, что снова насвистел Зубков: «А между прочим, опечатана квартирка-то». Он проверил бумажку с печатью – приклеено на совесть, не повреждено. Станислав тоже увидел, ничего не сказал, лишь бровями дернул. Этого универсального мимического движения было достаточно, чтобы обменяться совпадающими мнениями.
«Порядочная дрянь этот наш Зубков, врущий на голубом глазу. Родители Дениса заняты, приводят квартиру в порядок, как же! Что за национальная развлекуха у них тут – врать по поводу и без повода?»
Итак, Алена надавила кнопку звонка. Переливы его за дверью вызвали приятную ностальгию, щелчок допотопного замка – тоже. Венцом приятного этого чувства стала и старуха, возникшая на пороге: довольно высокая, с царственной осанкой, даже возрастная полнота придавала ей внушительности. К тому же облачена хозяйка была в элегантное домашнее платье, да еще с белым кружевным воротничком, и опиралась на массивную трость с отполированным набалдашником. То ли учительница из советского фильма, то ли классная дама, из тех, что лупили благородных девиц линейкой по пальцам.
– Милости прошу, – и голос такой, хоть в кино запускай, настоящий преподавательский, глубокий, звучный, – Елена Васильевна предупредила о вашем визите.
Анна Георгиевна пригласила их в крохотную, но сияющую, до скрипа чистую кухню, указала на венские стулья, для мягкости устланные плетеными ковриками. Тут было мирно, уютно, на окне полыхали герани, никаких сопливых электрочайников и кофеварок не наблюдалось и в помине. Уточнив, кто что будет, Алена принялась привычно хозяйничать: поставила на огонь чайник, принялась крутить ручку деревянной кофемолки.
Анна Георгиевна приступила к главному:
– Алена сказала, что вас интересует художественный портрет моих соседей и учеников.
– Вы правы, интересует, – подтвердил Гуров.
– Надеюсь, молодой человек, вы не рассчитываете на объективность? Вы же понимаете, что я пристрастна, как учитель, более того, классный руководитель. И не судья я ни Романову, ни Лайкиной.
– А нам именно и важны сугубо субъективные познания именно такого человека, как вы, – охотно пояснил Крячко, почти искренне.
– И позвольте сразу уточнить, – попросил разрешения Гуров, – судя по тому, как вы их называете, вы этот союз не одобряли.
Старая учительница вздернула черную бровь, глянула испытующе. Но насколько чисты были две пары этих глаз, настолько открыты и простодушны взгляды – ни тени насмешки, или, упаси боже, недоверия, – что она успокоилась и продолжила:
– Вы внимательны, молодой человек, быстро схватываете и делаете в целом правильный выводы Ваша правда, не одобряла, – она чуть пристукнула палкой, – и, как видите, оказалась права.
– Вы имеете в виду случившееся несчастье, – уточнил Станислав.
Анна Георгиевна величественно кивнула:
– Я имею в виду целую цепь несчастий. Видите ли, мой богатый профессиональный и жизненный опыт позволяет утверждать: любой наш необдуманный поступок – большой ли, малый, – непременно приведет к трагедии.
– Неужели трагедии?
– Уж мне-то поверьте. Может, употребила громкое слово, но вы же не станете спорить с тем, что иной раз и сломанный ноготь – трагедия. Да-а-а… не стану отрицать, что Нина Лайкина – это моя трагедия, личная. Самая крупная и даже единственная педагогическая неудача, полная и безоговорочная.
– Все ли так плохо? – вежливо усомнился Гуров. – Вы не преувеличиваете?
– Нет. Более того, воспринимаю нашу встречу как попытку исправить то, что еще можно. Лет мне много, человек я одинокий, детей собственных нет. Денис – мой крестник, а с мамой его… она у нас медсестрой работала… мы старые приятельницы. Из этого понятно мое отношение к Лайкиной.
– Простите, – Крячко учтиво поднял ладонь, – Анна Георгиевна, не забывайте, что сами мы не местные и совершенно не осведомлены о взаимоотношениях внутри вашего социума. Нам детали важны.
– Понимаю, – заверила старая завуч, – давайте по порядку, с главного.
Она пошевелила бровями, губами пожевала внезапно по-старушечьи и начала так:
– Никто так и не понял, зачем Денис женился на Нине. Большинство людей, близко их знавших…
– То есть весь поселок, – невинно вставил Крячко, но старуха и ухом не повела:
– Именно. Все были шокированы его женитьбой. Особенно сильным было потрясение для девочек, знавших и его, и ее… одну минуту. Аленушка, принеси, пожалуйста, альбом. Тот, ты помнишь.
Та помнила и удалилась.
Старуха-завуч проводила ее материнским взглядом:
– И это моя ученица, исключительный алмаз. Умница, настоящая подвижница – после училища вернулась в родную школу. Порядочный, стабильный человек, не то что некоторые. Увы, одинока, как и я, вот позвала ее к себе жить, выжил ее брат с жилплощади. Все не страшно теперь помереть одной. Вся Аленка в заботах и работе…
– Крепкая старая школа, – демонстрируя полное понимание, заметил Станислав.
Анна Георгиевна посмотрела удивленно:
– Почему ж старая? Алена – ровесница наших с вами предметов, Лайкиной и Романова. А какой контраст!
«Контраст тот еще, – мысленно согласился Лев Иванович, припоминая Нину, – особенно в сравнении с пышной Лайкиной… хотя, с другой стороны, та, может, и мигом отцветет, а эта, как роза в колбе, в таком виде сохранится насовсем».
По-матерински добрую речь и фривольные размышления прервало новое явление обсуждаемой Елены Васильевны. Она появилась прямая, с втянутыми щеками, торжественно выложила на стол обтянутый бархатной тканью альбом, толщиной с добрую энциклопедию.
– Вот Денис Романов, – пояснила старая учительница, постучав по одной из карточек карандашиком, – вы видели его?
Пришлось признать, что видели, но признать его было мудрено.
– Так сморите, – просто предложила она.
Обычная фотография обычного одиннадцатого класса. Почти в центре, фактически гвоздем композиции возвышался – на голову выше иных ребят – красивый паренек, настоящая кинозвезда, светловолосый, голубоглазый, с открытой гагаринской улыбкой.
Анна Георгиевна вновь заговорила, спокойно, хотя поначалу губы у нее дрожали. Она поспешила припасть к изящной кофейной чашечке, и, когда посуда была отставлена, голос хозяйки звучал уже вполне ровно.