Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни
Несмотря на пестование «счастливых мгновений» в социальных сетях и продолжающуюся гегемонию джойкономики, ориентированной на позитивные эмоции в презентации и рекламе любых продуктов, услуг или личного опыта[25], различные социально-экономические кризисы, растущая турбулентность, угрозы военных конфликтов и тревожная экзистенциальная бездомность не позволяют отдаться этой беззаботной легкости бытия. Так формируется новая форма повторной разочарованности, связанная с демистификацией жизни в эйфории настоящего, когда мы сталкиваемся с ростом неуверенности в будущем и тревожным ожиданием, связанным с необходимостью рисковать каждый день. Облегчение – это бремя. Гедонизм отступает перед лицом страхов, стабильность настоящего кажется более значительной, чем открытие возможностей, вызванных индивидуализацией общества.
С одной стороны, модное общество продолжает поощрять умноженное наслаждение потреблением, отдыхом и личным благополучием. С другой стороны, жизнь становится менее легкой, более напряженной и тревожной. Неуверенность в существовании вытеснила постмодернистскую небрежность, сочетающую в себе ироничное отношение к происходящему и более игровое отношение к повседневности. Именно под чертами парадоксального соединения легкомыслия и тревоги, эйфории и уязвимости, игривости и страха возникает новая реальность общества гипермодерна.
Потребительская лихорадка непосредственных удовлетворений (любых потребностей), лудико-гедонистические устремления экономики радости, конечно, не исчезли, они вспыхивают больше, чем когда-либо, но завернуты в ореол страхов и забот о непредсказуемом будущем в попытках подстраховаться, создать себе подушку безопасности и как-то контролировать происходящее хотя бы в собственной жизни. Оптимистическая небрежность сочетается в гиперсовременности не столько с фокусом на моменте, сколько с его регрессом, связанным с будущим, которое стало неопределенным и нестабильным.
В итоге культурная среда человека гипермодерна становится постоянным опытом обновления (обнуления) с ориентацией на ускорение и попытками синхронизироваться с новыми ультрамодными трендами, а любые «большие смыслы» и «долгие стратегии» уступают место ситуативной гибкости в принятии решений с опорой на текущий контекст, краткосрочность которого обусловлена множеством непредсказуемых факторов. Человек расщепляется в моменте в попытках «поймать мгновение и насладиться им сполна», с одной стороны, но с другой – в нарастающей тревоге о том, что следующее мгновение окажется исполненным разочарования от неверных инвестиций внимания, времени и других имеющихся ресурсов.
Феноменология такой социальной реальности предлагает материал для осмысления того, как внутри такой среды разворачивается проектирование модных трендов и потребительского опыта, с ними связанного. Потому как именно эти формы структурирования времени задают рамки культуры повседневности и образуют фон для существования обычных людей в современных реалиях.
Бернар Стиглер использует аллегорию муравейника, которая отражает хаотичность цифровых стимуляций человеческих влечений и порождаемых в медиасреде перформативностью разнообразия рандомных образов/впечатлений. Они противопоставляются смыслам, вокруг которых ранее происходила организация технической и культурной среды обитания человека и которые содействовали его личной психической индивидуации.
Муравейник – это совокупность отдельных классов особей, идентификация которых происходит по особенностям их поведения. Подобно тому как муравьи испускают химические сообщения (феромоны) для идентификации себя другими, в цифровом человейнике происходит регулярный обмен информационными сообщениями («цифровыми феромонами») для идентификации поведения и определения «класса пользователя».
Несмотря на некоторую апокалиптичность и пессимизм своих рассуждений, Стиглер описывает повседневную жизнь большинства городских жителей крупных промышленных стран, в которых люди живут во все менее выносимых условиях, выполняют рабочие задачи, лишенные всякого смысла и ценности, а также растворяются в стандартизированном консюмеризме. Но потребляемые вещи приносят человеку так мало удовольствия, что возникает растущее чувство разочарования, которое оборачивается еще большей интенсификацией потребления как безальтернативной модели производства мимолетного счастья.
Проектирование потребительского опыта в условиях модного общества, ориентированного на быстро возникающие и столь же быстро исчезающие тренды, несмотря на их мнимую новизну, является постоянной рекурсией в переработке культурного материала. Проектирование трендов создает динамическую архитектуру сменяемых друг друга модных веяний в различных сферах жизни. Модное общество генерирует красивую картинку и создает характерную эстетику, соблазняющую зрителей нагромождающихся друг на друга перфомансов грезить возможными сиюминутными чувственными удовольствиями от обновления гардероба, фото в модных туристических локациях или новых ресторанах с экзотической кухней. Но один визуальный образ с легкостью меркнет на фоне другого, и эти грезы стимулируют новые проявления эстетической конкуренции – от гонок залетающих рилсов до бесконечной охоты на удачную шутку (чем заняты не только стендап-комики, но и миллионы энтузиастов, мечтающих стать смешным скриншотом из сети Х).
Модное общество последних лет – уже не просто мир гегемонии быстрой моды с ее акцентом на постоянное обновление эстетического опыта. Теперь за турборежим компульсивного потребления отвечают ультрабыстрые тренды, делающие само привычное понимание моды слишком неповоротливым, поскольку сегодня все, что претендует на сверхсовременность и сверхактуальность, становится культурным пластом, который можно упустить, только моргнув. Если мода предполагает балансирование на острие культурной новизны, то ультрабыстрые тренды намеренно идут дальше, заведомо соскальзывая с этого острия, чтобы дать дорогу еще более новым. И это не просто ускорение и без того быстрых обновлений, это что-то превышающее возможности человеческого восприятия с характерным для этого процесса нейрональным насилием. Не успевая схватить и осмыслить персональную значимость ультрабыстрых трендов для себя, субъект сталкивается с тревогой и повышением импульсивности поведения ввиду страха упустить важное.
Проектирование потребительского опыта в контексте ускорения модных трендов создает управляемую динамику структурирования времени жизни, все больше сближающей эту реальность с клинической симптоматикой обсессивно-компульсивного расстройства. Здесь можно снова вспомнить о тапающей хомяка на своем стареньком смартфоне пожилой даме в общественном транспорте провинциального российского города, чтобы вновь посмотреть на этот образ в свете всего вышесказанного.
§ 6. Капитализм возможностей и проектирование потребителей иллюзий
Модное общество ускоряется, радикально меняя саму форму потребления под влиянием ультрабыстрых трендов. Классический потребитель времен одномерного человека Герберта Маркузе стремился к обладанию вещами и их накоплению, выбирая модус «иметь» как более привлекательную альтернативу модусу «быть». В лекциях о новом капитализме Ричард Сеннет пишет о потребителях потенциала или возможностей (consumers of potency), поскольку ускорение циклов производства/потребления в динамике ультрабыстрых трендов снижает наслаждение обладанием и смещает фокус на эфемерное впечатление лишь от мимолетного соприкосновения с модными вещами[26].
Это похоже на китайские стриминги, где модели невероятно быстро переодеваются, а затем зрители должны как можно скорее перейти по ссылке, чтобы успеть купить предложенный образ. Чтобы не упустить возможность быть модным именно в это мгновение. Ультрабыстрые тренды гипертрофированно акцентируют ценность новизны в качестве основной и единственно важной, создавая конвейерное производство вспыхивающих образов, эфемерность которых релевантна текучей идентичности потребителя возможностей. Образы сменяются один за другим, а вещам уготована короткая жизнь с одноразовым появлением в коротком видео в несколько секунд.
Обещание эйфорического счастья здесь-и-сейчас для субъекта, одержимого неофилией, всегда происходит в режиме немного отсроченного настоящего, заключенного в самом статусе потребителя возможностей. Непрерывное обновление эстетического опыта порождает существование в зазоре между настоящим и ближайшим будущем, возможности которого всегда сулят еще более прекрасный опыт, но в то же время увеличивают инфляцию существующего. Потребляя возможность новых впечатлений от того, что произойдет завтра или через несколько дней, человек живет в ожидании праздника, который никогда не состоится, потому что реальность всегда проигрывает красивой упаковке того, что еще не случилось. Потребление возможностей приводит к тому, что мы, как Марсель Пруст, мечтавший ехать в карете с женщиной в Булонском лесу, сидим в этой самой карете с той самой женщиной и переживаем разочарование в духе мемов «ожидание/реальность».
Система модного общества, где устойчивые нарративы с ценностно-смысловыми ориентирами уступили первенство ультрабыстрым трендам, подчинила жизнь современного человека эфемерным образам, чувственным впечатлениям, постоянным изменениям и логике скоротечной утраты актуальности. Быстрые тренды технически реализуются благодаря покупкам на маркетплейсах в один клик, экспрессивному инфлюенс-маркетингу с оперативным сториселлингом на службе у популярных брендов и широкой сети финансовых организаций, связанных с потребительским кредитованием. Но психологическим ядром этой компульсивной одержимости модой и роскошью предстает боязнь упустить интересное или важное, возникающая на фоне актуальной инвестированности ментальных ресурсов в поиск интересного и важного. Это состояние выражает себя в тревожном беспокойстве оказаться не в тренде, быть не модным и упустить то, благодаря чему можно выиграть в конкурентной борьбе эстетизированных предпринимателей самих себя, ежедневно конструирующих личные бренды и представляющих свое существование как бытие-в-перфомансе. Ультрабыстрые тренды играют с болезненными переживаниями неофилов, усугубляя их страхи быстрыми сменами новых коллекций, сроки жизни которых измеряются всего несколькими днями.
Страх упущенных возможностей из мира эстетизации настоящего в модном обществе распространяется на самые разные сферы личного существования человека, принимающего в качестве единственной реальности новый капитализм возможностей.
Потребители возможностей приобретают фитнес-абонементы, мечтая о стройной фигуре к лету, но не посещают зал; бесконечно делают репосты с подборками книг, которые никогда не будут читать; скупают и скачивают курсы для участия в гонке непрерывного образования, бо́льшая часть которых никогда не будет даже начата, а другие не пройдены до конца. Ричард Сеннет приводит пример с дорогим внедорожником, в рекламе которого были показаны возможности удивительных путешествий в экзотические места, но в реальной жизни машина будет использоваться для того, чтобы отвезти детей в школу и съездить за покупками в гипермаркет в выходные дни. Избыток возможностей, переживаемый как нехватка, парадоксальным образом формирует структуру неустойчивого опыта внутренней жизни, где быстрая смена впечатлений и стремление оказаться везде и сразу порождают субъекта, пытающегося двигаться во всех направлениях одновременно, но остающегося парализованным в попытках переиграть законы физики и нейробиологии собственного существования. Люди, с дикой скоростью компульсивно тапающие хомяка, во всех смыслах оказываются яркой иллюстрацией застывания внутренней жизни современного субъекта в режиме упраздненного индивида: человека-сенсора.
Сегодня можно встретить немало разоблачений «невероятных возможностей» и фальшивой роскоши блогеров-инфлюенсеров разной степени популярности. Яркий кейс: танцующий миллионер Джанлука Вакки, демонстрирующий гедонистический шик и гламур в окружении загорелых красоток, у которого за фасадом будоражащей фантазию картинки в соцсетях скрывались огромные долги по кредитам. Диалектика возможностей/долга обнаруживает темную сторону нового капитализма с его продающей демонстрацией счастливой эйфории настоящего.
Несмотря на демонстрацию победоносного шествия технонауки, расколдовавшей общество и утверждавшей вместе с капиталом сугубо материалистический взгляд на мир на протяжении последних столетий, происходит рост спроса на экзотические практики постсекулярной духовности. Специфика культурного ландшафта капитализма возможностей все больше сближает происходящее с сюрреалистическими эстетическими практиками[27].
В прежние времена человек слышал голос церкви, партии или легитимного вождя, и у него не возникало сомнений в том, что именно этот голос возвещает истину и направляет индивидуальную жизнь по верному пути. Постмодернистский крах метанарративов с сопровождающей его тотальной эпистемологической неуверенностью в отношении всякой достоверности создал новый культурный фон с многовариантностью интерпретаций, контекстов и повесток. Множество маленьких рассказов на фоне становления свободной конкуренции в качестве преобладающей формы социально-экономической жизни утвердили единую максиму «все дозволено».
Эпоха причудливых форм новой духовности заполняет пространство в интерпретации неопределенного будущего и неугасающую потребность снять нарастающую фрустрацию от бремени жизни наугад. Подписки на модных инфлюенсеров, марафоны желаний с готовностью слышать Вселенную, а также рейтинговые агентства и финансовые консультанты в качестве новых шаманов или жрецов, уверяющих, что смогут прогнозировать развитие событий хотя бы на ближайшее время, отбросили остатки рациональности на задворки истории. Мир текучей неопределенности XXI века по своему общему настроению превратился в галлюцинаторно-параноидальный бред шизофреника, который слышит голоса, спасается от пронизывающих его электрических лучей и видит то, чего не видят другие.
Нормализация галлюцинаторно-бредового восприятия жизни подтверждается высокими продажами инфопродуктов, делающих ставку на пристрастие к магическому мышлению у широких масс дезориентированных субъектов, склонных доверять чутью, судьбе, звездам и правильно составленной карте желаний больше, чем науке, активно расколдовывающей окружающую действительность. Изгнание духовных сущностей и материализация мира, как показывает рынок духовных услуг, не увенчались успехом. Более того, не только Вселенная вернула себе возможность говорить и обрела толпы любителей «слышать ее голос», но и сам свободный рынок, вобравший в себя многообразие социокультурной жизни, превратился в полигон чудес, в аналог черной магии.
Предлагаемая в видеоигре Hellblade: Senua’s Sacrifice реальность уже не кажется фантастической аллюзией на опыт шизофрении[28], а скорее меткой метафорой жизни современного человека, на ощупь блуждающего в тумане собственных аффектов и тщетно пытающегося расслышать в шуме голосов ответ на вопрос о собственном смысле жизни, о том, как ему жить дальше.
В этой информационной среде разворачивается культура повседневности с налетом сюрреализма и опорой на рынок утопических микронарративов. Эсхатологическое восприятие времени, утвержденное христианством и позднее в секулярной форме перекочевавшее в идею общественного прогресса, а также в советский нарратив с его пятилетками на пути к светлому коммунистическому будущему. Эсхатологическое восприятие времени – это особый темпоральный режим, позволяющий воспринимать еще не наступившие события как встроенные в логику преобладающего большого повествования, будь то библейские нарративы или советская идеология. Постмодернистская реальность и логика позднего капитализма на месте рухнувших метарассказов утверждают множество конкурирующих друг с другом траекторий проектирования потребительского опыта, упакованных и представленных на рынке утопических микронарративов.
Несмотря на то что поздний капитализм по-прежнему ориентирован на материальное производство и потребление, оккупирующие все формы социальной жизни в рыночном обществе, а деньги в качестве ресурса остаются центральным объектом вожделений, в своей идеологической основе он выступает как идеализм, эксплуатирующий воображение, чувства и образы будущего в отнюдь не материальном формате.
Неолиберальная рациональность, ориентированная на чрезмерно индивидуализированного субъекта, озабоченного превращением своей жизни в успешное экономическое предприятие, подстроилась и адаптировалась к постмодернистской стихии многообразия повесток и стилей жизни. Как и любая иная идеология, по умолчанию стремящаяся овладеть массовым сознанием и навязать ему эсхатологическое видение будущего, неолиберальная программа в альянсе с «новым капитализмом» производит специфическую форму утопического мышления. Но только делает это экстраординарным образом – создавая рынок утопических микронарративов для каждого, мнимое многообразие которых подчинено теме индивидуального успеха и счастья, неизбежно ассоциируемых с потреблением товаров, услуг и контента.
Персональная эсхатология современного субъекта с внутренней жизнью, порабощенной утопическим нарративом «счастья для каждого», стала результатом поглощения целого ряда смелых идей, высказанных различными мыслителями, а затем реализованных частными лицами и/или сообществами попыток выстроить альтернативу существующему порядку вещей. Экзистенциальная идея человека как проекта (Сартр), пресловутая самоактуализация (Маслоу), трансгрессия как постоянный выход за пределы имеющегося опыта (Батай), управление собой и техники себя (Фуко), протестные инициативы, от «Красного мая» с лозунгами «Будьте реалистами, требуйте невозможного» и «Вся власть воображению» до панков, хиппи, рейв-движения и современного феминизма, – все это было поглощено, превращено в спектакль и конвертировалось в продукт для соответствующего сегмента целевой аудитории. Повестки, меньши́нства, новая и старая этика, пропахший нафталином славянофильский дискурс и всякая попытка быть иначе уже упакованы и размещены на нужных расстояниях для порабощенного консюмеризмом и когнитивным трудоголизмом воображения.
Предприниматель самого себя в качестве декоративной упаковки скрывает основную форму гибридной субъективации, которая, по моему глубокому убеждению, сочетает в себе две формы отношения с персональным будущем в так организованной реальности – потребитель возможностей и кризисный управляющий (или риск-менеджер самого себя). Персональная эсхатология разворачивается с опорой на произвольно выбранную интерпретацию мира – это могут быть уже упоминавшиеся способы проектирования с опорой на прогнозы ChatGPT или карты желаний с развитием навыков «слышать голос Вселенной», а могут быть классические формы духовности вроде христианства или популярного ныне стоицизма, но адаптированные к индивидуалистической перспективе личного саморазвития. Отношения с будущим в эпоху конфликтующих за право верного толкования реальности микронарративов оказываются для растерянного и дезориентированного субъекта опытом движения на ощупь с характерными для этого рисками «свободного выбора» интерпретации и столь же характерным опытом потребления возможностей, с большей долей вероятности оборачивающихся потреблением иллюзий.
Завороженные яркими шоу и продающими образами, держатели смартфонов 24/7 индоктринируются нарративом «быть предпринимателем самого себя», мобилизирующим весь свой когнитивный потенциал для приближения эсхатологической развязки персональной истории – «и вот ты счастлив и успешен». Постоянное цифровое прикосновение к бесконечно далекому избыточному наслаждению от созерцания перфомансов инстаграм-селебрити и сильных мира сего вдохновляет разрозненных людей-привычек на новые подвиги по обретению будущей счастливой жизни. Подобно христианским монахам-отшельникам, каждый день боровшимся со страстями ради обретения блаженства в посмертном будущем, новые аскеты принимают правила игры. Это и необходимость ипотеки на 30 лет, и обучение на протяжении всей жизни с регулярной оплатой нескончаемых курсов в рассрочку, консультации коучей, помогающих выстроить «стратегические цели в мире, полном неопределенности» и провести из точки А в точку Б, прекарная занятость и вынужденная трудовая мобильность с фоновой тревогой и отсутствием каких-либо гарантий от властей, корпораций и Вселенной, которая якобы все еще что-то слышит (но это не точно).
Мифологизированная фигура предпринимателя самого себя совпадает с не менее фантастической персональной эсхатологией, в которой все достигнут личного счастья с домиком у моря и большим пассивным доходом от правильно инвестированного когнитивного капитала. Эти рекламные образы счастливых людей из параллельной вселенной преследуют борющегося с приватизированным растущим стрессом выгорающего субъекта, утешающего себя тем, что «в будущем все будет хорошо, надо еще поднажать».
Феноменологическая интерпретация так устроенного рынка утопических микронарративов требует обратить внимание на потребность человека в структурировании времени своей жизни и затруднении в ситуации многообразия выбора с высоким градусом неопределенности будущего. Простая и понятная большинству идея, что «в будущем ты будешь счастлив», бесконечно форсится множеством агентов индустрии иллюзий, потребление которых выступает доступным культурным транквилизатором для каждого. Возможность желанного сценария развития событий проектируется и окрашивается при помощи инструментария, описанного в разделе о надзорном, когнитивном и эмоциональном капитализме.
Капитализм возможностей играет с воображаемыми мирами посредством медиаиндустрии и проектирования потребительского опыта, предлагая широкий репертуар «решений» в контексте проблемы заполнения времени жизни и способов конструирования возможного будущего с опорой на его образы, предложенные рекламными агентами и цифровой медиасредой. Культурный ландшафт позднего капитализма – это темпоральная дисфория мнимых возможностей, скрывающих постоянные попытки выиграть время за возникающими день за днем новыми трендами и способами привлечения внимания потребителей, которым обещают личное благополучие, но после инвестиций внимания, денежных средств и времени. Идет ли речь о кредитах на образование или ипотеке, инвестициях или стратегических целях – все это находится в неопределенном будущем, снабженном эмоционально заряженными продающими образами.
Возможности будущего становятся магнитом для существования в режиме синдрома отложенной жизни и страха упущенных возможностей. Такой сценарий комбинируется с моментами разрядки при переключении в режим «побудь здесь и сейчас» и «насладись моментом», но не долго, а лишь для восстановления продуктивности и новой захваченности тревожным ожиданием. Дискурс капитализма возможностей – благодатная почва для порабощения воображения и создания бесчисленного количества иллюзий по принципу «хорошо там, где нас нет».
Уже на заре развития финансовых рынков, которые в текущем состоянии капиталистического общества выступают его главной движущей силой, французский деятель Просвещения Вольтер в 1719 году в письме к другу сделал меткое замечание, что биржевой бум во Франции имеет больше отношения к разыгравшейся фантазии, нежели к реальности.
Употребляя выражение «капитализм возможностей», Брайан Массуми подчеркивает, что современная рыночная экономика, несмотря на свою расчетливость и ориентацию на реальную выгоду, в большей степени озабочена потенциалом, нежели фактическими показателями прибыли и другими способами измерить что-либо существующее. Потребление возможностей, потенциальные способности сотрудников, поведенческие фьючерсы, удачные инвестиции в стартапы и новейшие технологии – это и многое другое отсылает к тому, что возможно в будущем, а не существует в реальном настоящем. Процесс роста и накопления связан с постоянными изменениями, мутациями и рисками, которые либо открывают новые бизнес-модели и рынки, либо уводят в магический реализм иллюзий с неизбежными долгами по кредитам, фрустрацией от несбывшихся высоких надежд и потреблением иллюзий о «новых возможностях».
И если в сфере реального капитала с высокими способностями к риску тема возможного/невозможного в той или иной степени опирается на математические показатели (вроде теории вероятности или теории игр), то, перемещаясь в пространство повседневной жизни вынужденных предпринимателей самих себя, ежедневно рискующих, подобно героям сериала «Игра в кальмара», мы обнаруживаем, как происходит дискредитация самой идеи возможности. Множество историй об инфобизнесменах-мошенниках, криптопирамидах, эзотерических практиках, призванных открыть «денежные чакры», больших кредитах для создания фальшивой роскоши у несостоявшихся горе-инфлюенсеров и бесконечном платном обучении в поисках своего призвания и раскрытия потенциала – все это уводит тематику реальных возможностей саморазвития в сферу туманных фантазий, несбыточных надежд и потребления иллюзий героя нашего времени.