Под натиском: Олеся и её семья близкие рядом

Глава

Олеся лежала у мамы на ручках, маленькая, горячая, вся сжавшаяся от боли. Глаза у неё были красные от слёз — и не только изза температуры: ей было страшно от того, как всё внутри ныло: и живот, и горло, и голова, и спинка. Она прижималась к маминому плечу, цеплялась пальчиками за ткань халата и шептала: — Мамочка, мне больно Всё болит Мама гладила её по волосам, тихо, ровно, будто этим можно было выгнать болезнь, как злого гостя из дома. Папа стоял рядом, хмурый, собранный — хоть он и был врачом, сейчас он был прежде всего папой, и это делало тревогу острее. Он мягко положил ладонь Олесе на лоб, проверил температуру, потом так же мягко убрал прядь волос с её лица. — Сейчас мы всё сделаем, солнышко, — тихо сказал он. — Ты у нас самая храбрая. В комнате потихоньку собиралась вся семья. Первым прибежал Олег — он всегда ходил хвостиком за Олесей, а сейчас замер в дверях, не зная, что делать, только смотрел на неё огромными встревоженными глазами. — Можно я посижу рядом? — прошептал он. — Я тихо. Я не буду шуметь. — Конечно, иди сюда, — мама чуть подвинулась, и Олег осторожно устроился на краешке дивана, протянул руку и очень бережно коснулся Олесиного пальчика. Следом пришёл Миша — тот самый, который любил Олесю больше всех. Он не стал ничего говорить про «будь сильной» или «не плачь», а просто сел с другой стороны, достал своего старого плюшевого медвежонка, которого давно не брал, и положил Олесе на коленки. — Он будет с тобой сидеть, — сказал Миша чуть хрипло. — Он тоже не любит, когда комуто больно. Олеся слабо прижала медвежонка к себе и чуть-чуть перестала плакать. Даша, старшая сестра, которая всегда носила Олесю на ручках, стояла у двери, будто боялась спугнуть этот хрупкий покой. Потом подошла, наклонилась, поцеловала Олесю в макушку и тихо сказала: — Хочешь, я тебе тихонько про кота расскажу? Про того, который на дерево залез и не слезал три дня? Олеся кивнула, не открывая глаз. Даша села на пол рядом с диваном и начала рассказывать — не торопясь, с паузами, чтобы голос звучал спокойно. И пока она говорила, слёзы у Олеси стали реже. Анфиса, которая всегда знала, как развеселить Олесю, когда ей грустно, тихонько присела с краю и достала маленькую книжку с картинками. — Тут зайчик заболел, а все его лечили, — прошептала она. — Хочешь, посмотрим? Я буду читать очень тихо. Лера, которая баловала Олесю, принесла кружку тёплого компота в маленькой детской кружке с котиками. — Только глоточками, ладно? — она поставила кружку на столик и погладила Олесю по спинке, очень осторожно, чтобы не сделать больнее. — Ты попей немножко, а я тебе сказку потом расскажу. Юра, Родион, Витя, Серёжа, Лёня — все старшие братья по очереди подходили, проверяли, не нужно ли чтото принести, не надо ли сходить в аптеку, не надо ли налить воды, не надо ли просто постоять рядом. Они были большими, серьёзными, и в их неловкой заботе чувствовалось самое главное: они не оставят. Даня и Рита, которые теперь тоже были частью семьи, стояли чуть позади, будто не хотели мешать, но тоже хотели быть рядом. Рита прошептала: — Если хочешь, я могу просто сидеть и держать тебя за ручку. Или не держать. Как тебе лучше. А Даня, чуть помявшись, сказал: — Я тут подумал Может, тебе хочется чегото совсем простого? Печенье? Или чтобы мы все просто посидели и помолчали? Или чтобы ктото попел тихонько? Папа тем временем тихо обсуждал с мамой план: лекарства, режим, когда снова мерить температуру. Мама кивала, слушала, но не выпускала Олесю из объятий ни на секунду. И вдруг Олеся, не открывая глаз, прошептала: — Не уходите Все Пожалуйста. Комната будто замерла на мгновение. А потом все одновременно чуть подвинулись ближе — не толкаясь, не мешая друг другу, просто чтобы она чувствовала: они тут. Миша тихо сказал: — Мы тут, Олеська. Никто не уйдёт. Олег кивнул, крепко сжимая её пальчик. Даша продолжила про кота. Анфиса открыла книжку. Лера налила компот в ложечку и поднесла к губам Олеси. Папа тихо сказал маме: — У нас хорошая команда. Мы её вылечим. Мама улыбнулась сквозь усталость и тревогу: — Да. У нас большая семья. А когда все вместе — любая боль становится чуть меньше. И Олеся, прижавшись к маме, наконец-то начала засыпать — не потому, что боль ушла, а потому, что рядом были те, кто не даст ей быть одной.

Олеся ещё крепче вцепилась в мамину кофту, будто хотела спрятаться в ней целиком. Услышав про укол, она задрожала и заплакала громче: — Не-е-ет Не надо укольчик! Он колется! Мне и так всё болит! Мамочка, не давай меня колоть! Мама прижала её к себе, покачиваясь из стороны в сторону, как делала всегда, когда Олесе было страшно. — Тихо, тихо, моя хорошая Я тут, я с тобой. Никто тебя не обидит. Папочка знает, что делать, он ведь врач, он самый лучший. Мы тебе поможем, чтобы боль ушла. Папа подошёл, присел рядом на корточки, чтобы быть на одном уровне с Олесей, и очень спокойно, без спешки, сказал: — Солнышко, я понимаю, что ты боишься. Укол немножко колется, да. Но он как волшебная капелька: он прогоняет злую температуру, чтобы тебе стало легче. Ты у меня такая храбрая девочка. Давай я сначала покажу, как это будет, хорошо? Смотри: вот шприц, он совсем маленький, вот так его держат И всё будет очень быстро. Раз — и готово. Олеся сквозь слёзы покосилась на шприц, потом уткнулась лицом маме в плечо. — Я не хочу — прошептала она. — Пусть не колют Даня, стоявший рядом, шагнул чуть вперёд и тихо, но твёрдо сказал: — Пап, можно я с ней посижу? Я могу держать её за ручку, пока ты ну, пока делаешь. Я не буду мешать, просто чтобы она знала, что я тут. Папа кивнул, благодарно посмотрел на сына. — Спасибо, сынок. Это очень поможет. Миша, который всё это время стоял у двери, будто боялся даже дышать, вдруг быстро подошёл и сел с другой стороны от Олеси. Он не стал ничего обещать про «ты не почувствуешь», а просто взял её вторую ручку в свою большую тёплую ладонь и тихо сказал: — Олеська, я тут. Я буду считать: раз, два, три. И как только до трёх дойду, всё уже закончится. Ты только смотри на меня, ладно? Не на шприц, а на меня. У меня родинка над бровью, видишь? Вот на неё и смотри. Олеся чуть приподняла голову, посмотрела на Мишу мокрыми от слёз глазами, потом перевела взгляд на родинку. Кивнула едва заметно. — Ладно — прошептала она. Папа мягко, но уверенно приступил. Миша начал считать: — Раз два И в тот момент, когда прозвучало «три», Олеся зажмурилась, но ручки не отпустила — ни Данину, ни Мишину. А когда всё закончилось, она не сразу открыла глаза. Потом осторожно приоткрыла один, потом второй, посмотрела по очереди на Мишу, на Даню, на папу и вдруг тихо спросила: — Всё? Уже не колют? Папа улыбнулся, убрал всё нужное, сел рядом и погладил её по голове: — Всё, моя хорошая. Ты такая молодец. Такая храбрая. Теперь лекарство начнёт работать, и температура скоро начнёт падать. Олеся ещё раз всхлипнула, но плакать уже почти перестала. Она потянулась к Мише, и он тут же наклонился, обнял её поверх маминых рук, очень осторожно, чтобы не сделать больно. — Ты самая смелая сестрёнка на свете, — прошептал он. Даня достал из кармана маленькую игрушечную машинку — он всегда носил её с собой, потому что знал, что Олесе нравятся машинки. — Держи. Это тебе, чтобы ты не думала про укол. Тут у неё колёсики крутятся Хочешь, я покажу? Олеся взяла машинку, покрутила колёсико пальчиком и чуть-чуть улыбнулась — совсем слабо, но это была настоящая улыбка. Тем временем папа повернулся к Дане: — Сынок, помнишь, я просил записать на приём? Давай сейчас позвоним, пока Олеся немного успокоилась. Надо, чтобы завтра её посмотрели все нужные врачи: гастроэнтеролог, педиатр, невролог, хирург. Пусть каждый посмотрит и скажет, что ещё мы можем сделать, чтобы ей стало лучше. Даня кивнул, достал телефон, но сначала подошёл к маме, наклонился и тихо спросил: — Мам, может, пока я звоню, ты ей песенку споёшь? Ту, про звёздочку Она её любит. Мама кивнула, прижала Олесю чуть крепче и тихо запела — негромко, чтобы не тревожить больную головку, но ровно и тепло. И под мамин голос Олеся постепенно расслабилась, притихла, а машинка так и осталась у неё в ладошке. В дверях потихоньку собрались остальные братья и сёстры: Лера принесла ещё одно лёгкое одеяльце, Анфиса тихо поставила на столик чашку с тёплым морсом, Олег стоял рядом с Мишей и шептал: — Она молодец Она такая молодец А Серёжа, Витя, Лёня, Юра, Родион — все они стояли чуть позади, будто образуя невидимую стену защиты: не мешали, не шумели, но были здесь. И в этой тишине, в этом общем старании беречь Олесю, чувствовалось самое главное: пока они все вместе, с ней обязательно всё будет хорошо.

На следующее утро вся семья собралась у поликлиники рано — будто боялись, что если хоть ктото опоздает, Олесе станет страшнее. Мама держала Олесю на ручках, та уткнулась ей в шею, сжимала пальчиками воротник и вздрагивала от каждого громкого звука. Папа шёл рядом, спокойный и собранный, но в глазах у него была та самая напряжённая внимательность, какая бывает у родителей, когда ребёнок болеет. Даня нёс пакет с документами, Рита держала в руках маленькую корзинку с игрушками — на всякий случай. Миша шагал чуть впереди, будто прокладывал дорогу, а Олег не отходил от мамы ни на шаг, всё время поглядывал на Олесю и тихо шептал: — Мы уже почти пришли. Там тёти добрые. Они посмотрят и всё сделают, чтобы тебе стало хорошо. В регистратуре всё оформили быстро, и вскоре их позвали в кабинет педиатра. Мама зашла первой, крепко прижимая Олесю. Врач — женщина с добрыми глазами и мягким голосом — улыбнулась и сказала: — Давайте посмотрим нашу девочку. Можно я её немножко посмотрю? Только послушаю, потрогаю животик, гляну горлышко. А мама пусть её держит, так будет спокойнее. Олеся не подняла головы, только крепче вцепилась в маму. Но когда врач начала осмотр, она хоть и вздыхала, но не кричала, не вырывалась. Папа тихо подсказывал, где у Олеси что болит, рассказывал про температуру, про вчерашний укол. Врач кивала, записывала, аккуратно щупала животик, слушала дыхание. А потом она спокойно, буднично произнесла: — Нужно сделать ещё один укол, в ягодичную мышцу. Температура всё ещё высокая, надо сбить. И тут Олеся вдруг вскинула голову, распахнула глаза и закричала так, что даже в коридоре, наверное, было слышно: — Не-е-ет! Не хочу! Не надо в попу! Больно! Не трогайте! Мама вздрогнула, врач замерла на мгновение, а в коридоре, где ждали остальные братья и сёстры, все одновременно повернули головы. Лера, которая как раз рассказывала Олегу какуюто смешную историю, осеклась на полуслове. Анфиса прижала ладошки к щекам. Даня и Рита переглянулись. Серёжа, Витя, Лёня, Юра, Родион — все будто застыли. — Что там? — прошептал Олег, дёргая Мишу за рукав. — Почему она так кричит? Миша нахмурился, сжал кулаки, но сдержался — он знал: сейчас главное не напугать ещё сильнее. — Сейчас узнаем, — тихо сказал он и шагнул к двери кабинета. Внутри Олеся уже плакала навзрыд, цеплялась за мамину шею, поджимала ножки, будто хотела спрятаться целиком. — Вчера папа делал укол, и она не так сильно плакала! — вдруг вырвалось у Даши, которая стояла в дверях, бледная от волнения. — Она тогда смотрела на Мишу, считала А сейчас Почему она так? Папа положил руку ей на плечо: — Потому что вчера она знала, кто делает, и знала, что рядом свои. А тут чужой человек. И место другое. Ей страшно не от самого укола, а от того, что всё чужое и непонятное. Врач чуть наклонила голову, посмотрела на маму, потом на папу и тихо сказала: — Я понимаю. Давайте сделаем так: я не буду ничего делать, пока она не успокоится. Пусть мама её держит, как ей удобно. А если ктото из близких будет рядом и будет говорить с ней — это поможет. Мама покачивала Олесю, гладила по спинке, шептала: — Тише, тише, моя хорошая Никто тебя не обидит. Мы тут все. Слышишь? Все твои братья и сёстры тут. Они тебя не дадут в обиду. Из коридора в кабинет потихоньку стали заходить старшие дети — не толпой, по одному, чтобы не напугать ещё больше. Миша первым подошёл к кушетке, встал так, чтобы Олеся его видела, и тихо, очень спокойно сказал: — Олеська, смотри на меня. Только на меня. У меня родинка над бровью, помнишь? Вот на неё и смотри. Я тут. Я не уйду. И Даня тут, и Даша, и все. Никто тебя не даст в обиду, слышишь? Олеся сквозь слёзы покосилась на него, всхлипнула, но перестала вырываться. — Держи меня — прошептала она, протягивая ручку к Мише. Он осторожно взял её ладошку, не сжимая, просто чтобы она чувствовала: он рядом. Даша присела с другой стороны, погладила Олесю по волосам: — Хочешь, я тебе прямо сейчас расскажу, как мы дома будем чай пить, когда ты выздоровеешь? С печеньем, с вареньем И кот будет рядом мурчать Олеська шмыгнула носом, кивнула чуть-чуть. — И машинку возьмём — тихо добавил Даня, показывая ту самую игрушечную машинку, что дал ей вчера. Врач, дождавшись, когда в комнате станет тихо, подошла совсем близко, но не торопилась. Она посмотрела на маму, на папу, на Мишу и спокойно сказала: — Если можно, я сделаю очень быстро. Пусть она смотрит на брата. Папа кивнул, положил руку на плечо Мише: — Ты её главная опора сейчас. Миша сглотнул, собрался и твёрдо сказал Олесе: — Смотри на меня. Раз два И в тот момент, когда он произнёс «три», врач сделала укол — быстро, аккуратно. Олеся дёрнулась, всхлипнула, но не закричала. Она тут же потянулась к Мише, уткнулась лицом ему в ладонь, которую он подставил, и заплакала уже не от страха, а просто от усталости и обиды. — Всё, всё, ты молодец — шептал Миша, гладя её по голове, хотя сам чуть не дрожал от напряжения. — Ты самая храбрая. Ты всё выдержала. Мама прижала Олесю к себе, поцеловала в висок: — Моя хорошая Вот и всё. Теперь лекарство начнёт работать. Скоро тебе станет легче. Папа тихо выдохнул, будто только сейчас позволил себе расслабиться, и благодарно кивнул врачу. А в коридоре, когда они вышли из кабинета, все братья и сёстры — Лера, Анфиса, Олег, Серёжа, Витя, Лёня, Юра, Родион — окружили их, не толкаясь, каждый старался хоть на секунду коснуться Олеси: кто-то погладил по ножке, кто-то тихо сказал «ты молодец», кто-то просто стоял рядом, будто своим присутствием закрывал её от всего плохого. — Теперь к гастроэнтерологу, — тихо сказал папа, оглядывая всех. — И к остальным врачам. Но теперь мы знаем: главное — чтобы она видела своих. Чтобы знала, что мы все тут. Миша шёл рядом с мамой, не отводя взгляда от Олеси. — Я всё время буду рядом, — пообещал он. — На каждом приёме. Хоть десять уколов, хоть сто. Я буду считать. Раз, два, три — и всё уже позади. Олеська, прижатая к маминой груди, чуть приоткрыла глаза, посмотрела на него и прошептала: — Хорошо Только не уходи. — Ни за что, — ответил Миша. И вся семья, плечом к плечу, двинулась дальше по коридору — не просто за назначениями и справками, а за тем, чтобы вернуть своей маленькой сестрёнке спокойствие и здоровье.

После укола все немного выдохнули — будто вместе с напряжённой тишиной из кабинета вылетело чтото тяжёлое. Мама крепче прижала Олесю, покачивая её, как в те вечера, когда та никак не могла уснуть. — Ты такая умница, моя хорошая, — шептала мама, целуя Олесю в висок. — Всё уже позади. Ты самая храбрая девочка. Олеська всхлипнула, уткнулась лицом в мамино плечо, но уже не кричала. Пальчиками она всё ещё цеплялась за кофту, но хватка стала не такой отчаянной. Папа тихо поблагодарил врача, взял направление к следующему специалисту и повернулся к семье: — Теперь к гастроэнтерологу. Держимся вместе, ладно? Даня шагнул вперёд, держа в руках ту самую машинку: — Олеська, смотри. У неё колёсики крутятся Хочешь, я тебе покажу, как она по руке ездит? Совсем тихонько, будто мышка бежит. Олеся чуть повернула голову, посмотрела на машинку, потом на Даню, и из её глаз снова покатились слёзы, но теперь в них было не столько страха, сколько усталости. — Я устала бояться — прошептала она так тихо, что услышали только мама, Даня и Миша, стоявший рядом. Миша тут же опустился на корточки, чтобы быть на уровне её глаз, и очень спокойно сказал: — Я знаю, сестрёнка. Бояться — это тяжело. Но ты не одна. Мы все тут. И мы не дадим тебе снова испугаться. Если в следующем кабинете тебе станет страшно — ты просто скажи: «Миша, считай», и я сразу начну: раз, два, три. И всё плохое будет уже позади, обещаю. Олеська кивнула, не отпуская мамину шею, но протянула свободную ручку к Мише. Он осторожно взял её ладошку в свою большую ладонь и так и пошёл рядом — держа Олесю за руку, пока мама несла её дальше по коридору. В коридоре их тут же окружили остальные. Олег подбежал, чуть не споткнувшись о собственные ноги, и затараторил: — Я тут! Я с вами! Я могу рассказывать про кота, про мультик, про про всё, что хочешь! Только не плачь, ладно? Я не люблю, когда ты плачешь. Лера мягко положила Олесе на плечо свой тёплый шарф — тот самый, пушистый, который Олеська обожала трогать. — Тут котики вышиты, — тихо сказала Лера, наклоняясь к Олесе. — Погладь, если хочется. Они добрые, они прогоняют страх. Анфиса достала из рюкзака маленький альбом и карандаш: — А хочешь, мы прямо тут нарисуем доктора, который не страшный? С улыбкой, с бантиком, с хвостиком И он будет лечить не уколами, а конфетками. Хочешь? Олеська чуть-чуть кивнула, и Анфиса тут же принялась рисовать — быстро, старательно, чтобы Олесе было на что смотреть, а не на белые стены и двери кабинетов. Серёжа, Витя, Лёня, Юра, Родион шли чуть позади, образуя этакий живой щит: они не шумели, не толкались, но каждый из них время от времени говорил чтото простое, но очень важное: — Мы тут, Олеська. — Не бойся. — Мы не уйдём. Даша шла рядом с мамой, время от времени касаясь Олесиной ножки — совсем легонько, как будто передавала ей своё спокойствие. — Когда мы вернёмся домой, — тихо говорила Даша, будто рассказывая сказку, — мы с тобой вместе испечём печенье. Ты будешь сыпать сахар, а я буду мешать тесто. И кот будет сидеть рядом и смотреть, как мы работаем. А потом мы сядем все вместе и будем есть горячее печенье и пить какао. Олеська слушала, прижималась к маме и потихоньку переставала дрожать. У кабинета гастроэнтеролога снова стало тревожно: дверь была тяжёлая, белая, с табличкой, которую Олесе было не прочитать. Она снова вцепилась в маму и прошептала: — Мамочка, я не хочу туда. Там опять будут трогать Мама присела на корточки прямо в коридоре, чтобы быть с ней лицом к лицу, и сказала спокойно, но твёрдо: — Солнышко, я знаю, что тебе страшно. Но эти доктора хотят помочь, чтобы твой животик перестал болеть. И я буду с тобой каждую секундочку. Ты будешь у меня на ручках, и никто тебя не заберёт. А все твои братья и сёстры будут стоять прямо тут, у двери, и ждать. Если захочешь, они будут тебе чтонибудь говорить, чтобы ты не думала про врачей. Хорошо? Олеська посмотрела на маму, потом по очереди на всех своих старших братьев и сестёр, будто проверяла: правда ли они тут. И когда увидела, что правда — каждый смотрит на неё, каждый готов помочь, — она чуть-чуть расправила плечи и прошептала: — Ладно Только ты не отпускай меня. — Ни за что, — улыбнулась мама и снова взяла её на ручки. Они зашли в кабинет. Папа тихо объяснил врачу, что Олесе очень страшно, что лучше всё делать медленно и чтобы мама держала её. Врач — мужчина с добрыми глазами и тихим голосом — кивнул, не торопился, не делал резких движений. Он сначала просто поговорил с Олесей, показал стетоскоп, дал подержать, сказал, что он холодный, но совсем не злой. Потом аккуратно послушал животик, потрогал совсем легонько. Олеська вздыхала, морщилась, но не кричала. А за дверью, в коридоре, вся семья стояла плечом к плечу. Даня тихо рассказывал Олегу про машинку. Лера показывала Анфисе рисунок доктора с бантиком. Серёжа шепнул Вите: — Главное, чтобы она знала: мы тут. Даже если не видим её, мы тут. И когда мама с Олесей вышли, Олеська уже не плакала. Она всё ещё была горячей, всё ещё слабой, но в её глазах было не столько ужаса, сколько доверия: она поверила, что её не оставят одну. Папа посмотрел на всех, на эту большую, шумную, заботливую толпу своих детей, и вдруг улыбнулся — не широко, а так, как улыбаются, когда понимают, что справились с чемто очень трудным. — Спасибо вам, ребята, — тихо сказал он. — Без вас было бы намного тяжелее. Миша кивнул, не сводя глаз с Олеси: — Она ведь маленькая. Ей просто нужно знать, что мы её защищаем. Олег подошёл к Олесе, протянул ей свою любимую игрушку — маленького динозаврика: — Держи. Он будет с тобой ходить по врачам. Он ничего не боится. Олеська взяла динозаврика, прижала к себе и вдруг тихо сказала: — Он хороший Он меня защитит. Мама снова покачала её, и вся семья двинулась дальше — к следующему кабинету, к следующему осмотру, но теперь уже не как люди, которые боятся, а как команда, которая знает: пока они вместе, любая боль становится чуть слабее, а любой страх — чуть меньше.

После приёма у гастроэнтеролога они вышли в коридор, и Олеська, хоть и не плакала, всё ещё крепко держалась за мамину шею, будто боялась, что если разожмёт пальчики — весь этот больничный мир снова навалится на неё. — Ну вот, животик доктор посмотрел, — тихо сказала мама, гладя её по спинке. — Теперь немножко отдохнём, и пойдём к следующему врачу. Хочешь, посидим тут, я тебе песенку спою? Олеська только кивнула, уткнувшись носом маме в плечо. В этот момент из соседнего кабинета вышла медсестра и, увидев их, улыбнулась: — Вы к неврологу? У нас там сейчас свободно, можете заходить. Папа глянул на расписание, потом на Олесю, будто прикидывая, стоит ли торопиться. Но тут Миша шагнул вперёд: — Пап, давай сейчас. Пока она не успела снова сильно испугаться. Если тянуть, ей будет страшнее. Папа кивнул: — Ты прав. Пойдём. И тут Олег, который всё это время ходил рядом, будто боялся отойти хоть на шаг, вдруг выпалил: — А можно я зайду с ними? Ну, не прямо в кабинет, а просто чтобы стоять у двери и видеть её. Чтобы она знала, что я тут. Мама мягко улыбнулась: — Конечно, заходи. Пусть будет хоть десять человек у двери — лишь бы ей спокойнее. Так и получилось: мама с Олесей зашли в кабинет, папа следом, чтобы всё объяснить врачу, а Олег остался стоять у самой двери, заглядывая внутрь, но не мешая. А за ним выстроились все остальные — не толпой, а так, чтобы каждый мог хоть краешком глаза видеть Олесю. Даня держал в руке машинку, Рита — альбом Анфисы, Лера тихонько шептала Олегу: — Всё будет хорошо. Она же с мамой. Невролог оказался невысоким мужчиной с очень спокойным голосом. Он не стал сразу тянуться к Олесе, а сначала сел на низкий стульчик, чтобы быть не выше её, и сказал: — Привет, Олеся. Я доктор, который смотрит, как у тебя ручки и ножки слушаются, и как головка работает. Ты можешь сидеть у мамы, я ничего не буду делать резко. Хочешь, сначала расскажешь, какая у тебя любимая игрушка? Олеська чуть-чуть приподняла голову, посмотрела на него насторожённо, потом покосилась на дверь, увидела там Олега, который ей тихонько помахал, и чуть-чуть расслабилась. — У меня динозаврик — прошептала она. — Его Олег дал. Он меня защищает. Олег в дверях покраснел от радости и прошептал: — Ага Он самый смелый. Доктор улыбнулся: — Хороший динозаврик. Пусть он тоже посидит и посмотрит, что мы тут делаем. Он очень медленно, шаг за шагом, начал осмотр: попросил Олесю сжать его палец, потом разжать, потом пошевелить ножкой, потом посмотреть на маленький фонарик. Олеська вздыхала, морщилась, когда от света становилось неприятно, но не кричала. Миша, который стоял у двери, всё время тихо говорил: — Ты молодец. Ещё чуть-чуть. Ты самая храбрая. Когда осмотр закончился, доктор записал что-то в карточку, потом посмотрел на Олесю и сказал: — Ты очень хорошо старалась. За это у меня есть маленькая награда. Он достал из ящика стола маленький блестящий значок — на нём был нарисован динозавр, точно такой же, как тот, что держала Олеська. — Это тебе. Чтобы ты знала: даже в больнице бывают хорошие сюрпризы. Олеська осторожно взяла значок, потрогала пальчиком, потом прижала к себе вместе с динозавриком и тихо сказала: — Спасибо Мама выдохнула, будто только сейчас позволила себе поверить, что всё прошло спокойно. А когда они вышли, вся семья тут же окружила их. Лера тут же потянулась погладить Олесю по голове, Анфиса показала, как можно прицепить значок на кармашек, а Олег так обрадовался, что чуть не подпрыгнул: — Смотри, у твоего динозаврика теперь есть брат! Только этот — блестящий! Даже старшие братья, которые обычно старались держаться серьёзнее, сейчас не скрывали облегчения. Серёжа хлопнул папу по плечу: — Ну вот. Видишь? Она справляется. Юра тихо добавил: — Она у нас боец. Родион, который почти ничего не говорил, просто подошёл, наклонился к Олесе и очень серьёзно сказал: — Если вдруг опять станет страшно, ты скажи: «Юра, Витя, Лёня, Родион — помогите». Мы все сразу прибежим. Даже если будем в другом конце больницы. Олеська посмотрела на него большими глазами, потом перевела взгляд на всех остальных и вдруг тихо, но очень твёрдо сказала: — Я не хочу больше бояться Миша тут же присел перед ней, чтобы быть на уровне её глаз: — И не надо. Ты не обязана быть совсем не испуганной. Можно немножко бояться, но знать, что мы все тут. Это уже половина храбрости. Даша наклонилась, поцеловала её в макушку: — А когда мы вернёмся домой, мы с тобой разложим все твои игрушки по порядку. Ты будешь показывать, где какая должна стоять, а я буду помогать. И кот будет сидеть рядом и смотреть. Олеська чуть улыбнулась — совсем слабо, но это была настоящая улыбка. Оставался ещё один приём — у хирурга. И когда папа посмотрел на очередь у кабинета, потом на Олесю, он вдруг сказал: — Ребята, у хирурга, скорее всего, будет осмотр, и, возможно, нужно будет положить Олесю на кушетку. Ей будет очень страшно без мамы. Давайте договоримся: ктото один будет стоять прямо у её головы, держать за ручку и говорить с ней. Остальные пусть будут тут, в коридоре, но так, чтобы она их видела, когда повернёт голову. Хорошо? Все сразу закивали. Даня сказал: — Я могу. Я буду держать её за руку и рассказывать про машинку. Про то, как она едет по дороге, мимо домов, мимо парка Миша тихо добавил: — А я буду стоять с другой стороны. И считать. Раз, два, три. Олеська, услышав это, посмотрела на них обоих и прошептала: — Только не уходите — Ни за что, — одновременно сказали и Даня, и Миша. И когда они подошли к кабинету хирурга, очередь расступилась, медсестра кивнула: — Проходите, мы вас ждём. Мама снова взяла Олесю на ручки, папа пошёл рядом, а за ними — вся их большая семья, каждый на своём месте, каждый готовый в любую секунду стать той самой стеной, за которой маленькой девочке ничего не страшно.