Пропавший без вести

Глава 1

Барахолки Глеб не любил. Что хорошего – старые вещи домой тащить, блошиными эти развалы не случайно назвали. Антисанитария, одним словом, да и шмотки могли с трупов снять, хрен поймешь, откуда эти бомжи тащат чужие пожитки. Но сестра открыла кафе, говорит, модное – в ретро-стиле. Хотела одну из стен заведения старыми фотографиями украсить, рамки, мол, сама сделает. Винтажные. А вот снимки раздобыть поручила брату. Лёлишна знала, когда на работу опаздывал – частенько сокращал путь в автослесарку через «блошку» – аккурат напротив лаз.

Он шел зигзагообразными рядами, чертыхался и плевался на каждом шагу, не вынимая рук из карманов пуховика. Нос яростно кусал мороз, Глеб нахлобучил шапку поглубже, шарф натянул повыше. Краснолицый с оспяным лицом и ввалившимися глазами махнул медным кувшином, точь-в-точь – из пещеры с сокровищами в «Али баба и сорок разбойников». Глеб отшатнулся, и ускорил шаг. Коренастый мужичок в потертой рыжей дубленке вышел из-за прилавка – нагроможденных друг на друга пивных ящиков, пробубнил что-то сквозь шарф. Глеб не расслышал, только увидел прорывающиеся сквозь покрытую инеем шерсть клубы пара. Рука сизоносого нырнула за пазуху и выудила медаль, Глеб глянул – крест на ленточке. Но почему-то свело челюсть, будто пропустил удар. Глаза вниз, поспешил дальше. До конца рядов оставалось метров сто. Он уже решил, что скажет Лёлику – идея провальная, ничего не нашел. Завидев лаз, – округлую дыру в рабице, поднял воротник повыше, вытащил заледеневшие руки из карманов, постучал ими, подышал в сжатые кулаки, разогретыми пальцами потер уши. Настроение улучшилось, еще шагов десять и вырвусь из этого клоповника. И тут взгляд упал на бабку. Она выбивалась из основного контингента «менеджеров по продажам» – сухопарая, какая-то вся высушенная, словно яблочная долька для компота, в тридцатиградусный мороз – на голове цигейковая чалма с вуалью и драповое пальто, бурый лисий воротник она придерживала руками в велюровых перчатках, залысины на пальцах были видны издалека. Она переминалась с ноги на ногу, уставившись на газетку. Глеб посмотрел туда, куда не отрываясь смотрела задрипанная интеллигентка. На пожелтевшем листе прессы прошлых лет расползлась обувная коробка, из нее торчала стопочка старых снимков. Глебу до боли в желудке стало жаль бабку. Он достал из внутреннего кармана портмоне, вытянул единственную купюру, другого номинала наличкой и не было. Протянул блошиной «графине». Она не взяла. Схватил коробку, не глядя переложил перевязанный бечевкой сверток и стопку фотографий в карман, отдал картонку. Бабулины губы, синие, как у чау-чау, дрожали.

Она отпустила меховой воротник, приняла пустую коробку, заглянула парню в ясные зеленые глаза, потом в коробку. Пятитысячная купюра свернулась от мороза. Удивленный ее взгляд застыл на сморщенном лице. Слезы лились и тут же впитывались в дряблую кожу. Глеб ничего не сказал, лишь кивнул и поспешил на работу.

***

Уже дома он разложил выцветшие, но хорошо сохранившиеся фотографии на столе под навесной лампой. Семейные фотографии. Судя по одежде 50-60-х годов. Застолье. Улыбающиеся лица, скромные блюда, никаких салатов, как нынче принято. Бутерброды, картофель на широком блюде, помидоры, видать, маринованные. Не шиковали. Дети возле уличной елки с бумажной мишурой, мальчик и девочка, бедненько одеты: шубки, шапки, словно плавательные в облипку, натянуты на глаза. Валенки с калошами, шеи перетянуты шарфами. Да уж, житуха была… Глеб отложил снимки, взял следующий – красивая женщина в профиль, воротник на платье кружевной, высокий начес, как у Дорониной в маминых любимых фильмах. Красивая. Никакой косметики, подтяжек. Эх-х. Поставил перед собой, прислонив к стене. Остальные фотографии были явно довоенные, мужчины, женщины в каких-то спортивных светлых кофтах на завязках, сосредоточенные лица, серьезные волевые взгляды. На лице женщины с короткой стрижкой задержал взгляд. Кого-то она поминала. Может, артистка…? О-о, да это она же, незнакомка, только гораздо моложе. Глеб рядом с предыдущим снимком прислонил и этот. Точно, она! Сердце его почему-то затрепетало, охватил азарт, он почувствовал себя исследователем накануне важного открытия, даже ладони вспотели. Глеб надорвал бечевку на стопке снимков и бумаг, которая мгновенно рассыпалась в труху. Достав верхнюю фотографию, он чуть не свалился с табуретки. На него смотрел… Дед. В военной форме без погон. Значит, снимался до 1943-го. Глаза слишком выразительные, будто подкрашены. Ретушь и тогда была? Перевернул, карандашная надпись: «Катюше от Дементия. Навсегда ваш». Дед Дема тут чуть старше, чем на тех, что хранились у бабушки. Он пропал без вести в 1941-м, с ее слов. В самом начале войны. Бабушка всю жизнь его ждала, замуж больше не вышла. Родила дочь Веру, мать Глеба, и верила – супруг вернется, слепо верила и твердила. Что найдется, если не он, то весточка о нем дойдет до нее. Не дойдет, бабКатя. Жаль, жизнь твоя была не сахарная, но благодаря своей вере, может, и прожила долго. Год уже прошел. Но откуда у этой старухи дедово фото? Глеб твердо решил, завтра с утра он снова пойдет через «блошку». Лелишна подождет с дизайном, пока он все не выяснит.

Глава 2

Глеб проснулся раньше будильника. Выскочил из дома, не умывшись и не позавтракав. Только на улице, когда ветер хлестнул по лицу, пожалел, что не взял шапку. Вспомнил Лелишны слова: «После тридцати, если не женишься, сразу превратишься в старпёра, и начнешь покупать вещи с капюшоном». Уже далеко за тридцать, именно сейчас он сильно пожалел, сам не знал о чем больше – что холостяк, или что пуховик рассчитан на минус пятнадцать.

Глеб прыгнул в подошедший трамвай, проехал две остановки, и словно сайгак, спасающийся от стаи волков, понёсся к «блохе». Завсегдатаи уже выстроились нестройными рядами, его попыталось остановить при входе то же чучело с медным кувшином. Тут и там зазывали продрогшие маргиналы. Мужичонка в ватнике с гармошечным лбом как у шарпея размахивал над головой патефоном. Глеб притормозил, мало ли что у местного контингента в башке. Двинулся медленно, всматриваясь в лица, вдруг «графиня», передислоцировалась в другое место. Холод встал дыбом и перехватывал дыхание, но на удивление, Глеб не замерз. Рядом прижался, почти вплотную, здоровяк с бульдожьей челюстью, и речитативом пробурчал:

– Иконы, картины, медали, форма, что интересует? Иконы, картины, медали, ордена, финки, что ищете? Глеб хотел послать. Юркнул взглядом по рыночному муравейнику в поисках бабки в чалме. Не хотя приостановился и спросил:

– Бабка в пальто, у нее еще такие бархатные зеленые перчатки затертые, и чалма с сеткой. Как ее, черт, забыл.

– Удочки продает? – «бульдог», казалось, еще больше выдвинул вперед нижнюю челюсть. – Так это Кочерга, она сегодня не придет.

– Нее-ет, на башке у нее крендель и фата такая, чёрная, забыл, как называется.

– Свадебные – это у нас Ирка, ну ты обижаешь, она не старая, выглядит хреново, согласен. Пойдём, отведу. – Здоровяк едва коснулся локтя Глеба, направляя его влево.

– Не, друг, спасибо, я сам. Помню, вчера она стояла в самом конце. – он махнул рукой в сторону лаза. – И это точно бабка. И кроме фоток в коробке никаких свадебных вещей не было.

Мужик задумался, почесал массивный подбородок пятерней-лопатой.

– Аа-а, эта что ли, Жертва Революции?

– Кто-о?

– Да тощая вобла с вуалью. Чёрной такой. Она?

– Во-во. Точняк. Вуаль. Сориентируй, друг, где ее найти?

– Так не пришла она.

– Может, завтра будет? А как найти ее?

– Ну этого я тебе не скажу, а че случилось, чтоб мы в курсе были, нам проблемные не нужны.

–Да, фотки у нее вчера купил, а на одной из них дед, без вести пропавший. Вот…

– Слушай, раз такое дело… кто-то из наших помогал ее барахло сюда как-то припереть. Щас, обожди.

Спустя минут пятнадцать, когда Глеб уже поглядывал на часы и напарник написал три смс, интересуясь, где он, прикандыбал Шизоид. Так представил худого с выпученными стеклянными глазами подошедшего патлатого в длинном женском пуховике. Шизоид протянул руку для приветствия, но Глеб побрезговал. Все эти рыночные церемонии ему были без надобности.

– Я поинтересовался уже, между делом, Шиз не помнит, говорит, пешком минут десять, тут по правую руку через железяку старые дома. Там она живет. Одни коммуналки там. Думаю, если походить, поспрашивать, кто-нибудь да знает нашу Жертву Революции, – Бульдог ухмыльнулся, оголив нижнюю выпирающую беззубую челюсть. Глеб попрощался и твердо решил заканчивать якшаться с блошиными менеджерами.

Глава 3

До весны он иногда срезал дорогу через барахолку, пробегая мимо рядов и опустив взгляд. Жертву Революции он больше так и не увидел. А потом поисковый азарт сдулся как гелиевый шарик, забытый после торжества. Фотографии перекочевали на стену кафе в винтажные рамки. Дед взирал на гостей при входе строгим уставшим взглядом. А ходить по домам в поисках бабки он не захотел. Блошки хватило с ее обитателями. Значит, не судьба, дед Дема. Покойся с миром!

В мае, накануне дня рождения сына подруги Лелишна зашла издалека. Глеб знал историю Лены, сестра дружит с ней со школы. Тему разговора предполагал, но расстраивать ее не стал своими умозаключениями. Ее жизнь, ее правила.

– Глеб, поможешь? Лена хочет день рождения сыну организовать. А денег нет. Я предложила у нас провести. И ничего не говори, что не фиг было в дочки-матери играть. Тяжелое положение, я хочу хоть что-то сделать приятное.

– Видишь, ничего не говорю, да, дед Дема! – Глеб поднял чашку с эспрессо вверх, будто говорил тост.

Кафе в субботу днем всегда пустовало. Леля, для подчиненных, Ольга Николаевна, присела рядом с братом за пошатнувшийся столик.

– Да понял-понял, сделаю. Не смотри так. Глазюки у тебя точно в дедулю, дыру просверлят, командирша, – Глеб заглянул под столешницу и оценил объем работ, расшатав пюпитр еще раз. Лелишна на старый лад называла все предметы заведения и хихикала, напоминая, мол, кафе в ретро-стиле. Капучино из ее кружки выплеснулось и расползлось по белоснежной кружевной салфетке.

– Ладно, пойду, вечером в баню.

– Но я недоговорила. Давно хотела, самое время. Нужно бы в рекламу вложиться. Кредит не хочу, ты знаешь. А вчера…

– Слушай, я бы помог, но ты же понимаешь, только тачку выкупил… – Леля не дала договорить, встала, подошла к стене с фотографиями чужих людей с неизвестными судьбами. Провела рукой по фотографии деда, постучала пальцами по стене. Медленно повернулась.

Глеб заметил, как на щеках появились ямочки, он знал, – нервничает, прикусывает слизистую изнутри. Ничего скрывать не умеет.

– В общем, вчера позвонили соседи по бабушкиной даче. Приходили с проверкой из администрации, оштрафовать хотят, за участком типа никто не следит, зарос. И… Короче говоря, они готовы купить.

Глеб чуть не поперхнулся. Назвать дачей бабулин дом у него язык бы не повернулся. Да и не был там давно, с тех пор как хозяйка родового поместья слегла, маме на плечи легли тяготы забот. Глеба не коснулось все это: памперсы, дурной нрав, истерика, каждое утро знакомство, запах экскрементов, размазанных по стене. Он был благодарен маме, потом сестре, которая после ее смерти дохаживала бабу Катю. И никто из женщин не упрекнул единственного мужчину в семье в равнодушии. Берегли. Он лишь изредка привозил лекарства, продукты. Кто-то из подруг баб Кати, Царствие Небесное, предрекал, что с ее характером всех переживет. Дочь она пережила. Ненадолго. О чем речь, конечно, продадим. Придется ехать, какие-то вещи, может, вывезти.

– Хорошо, Лелишна. Продадим. Но если ты хоть копейку отстегнешь своей Лене…Смотри у меня. Это на дело.

– Вот у тебя нет своих детей, тебе не понять! – не сдержалась Леля, мотнула крашеной каштановой гривой, подошла к холодильнику у барной стойки. Взяла бутылку ледяной воды и отпила жадно половину.

Выдохнула и пока брат не нашел оправдания своему холостяцкому эгоистичному образу жизни, продолжила: – Если бы я не смогла иметь детей, я бы тоже, как Лена, взяла ребенка из детского дома. Сделать хотя бы одного ребенка счастливым…

– Ходит, побирается, ноет, сама себя пусть сделает счастливой для начала. Никогда. Слышишь, никогда она не полюбит как своего чужого. Все это разговоры в пользу бедных и лицемерие. Я и не женюсь поэтому. С детьми бабу не хо-чу! Закончим разговор, – Глеб встал, в этот раз опрокинув свою кружку, и кофейная гуща расползлась по блюдцу пятнистой дорожкой.

– К долгой дороге и скоро узнаешь тайну…

– Все-ё, понеслось, только не это… – Глеб сдернул джинсовую куртку со спинки стула и выскочил из кафе. Тревожно звякнули колокольчики над дверью. Хмуро смотрел вслед внуку дед Дементий.

Глава 4

Машина забуксовала сразу как свернул с грунтовки. Яростно крутились колеса, все больше уходя в квашню колеи, разбрасывая комья земли, похожие на свежие коровьи лепешки. Двигатель урчал и злился, непривычный к деревенским дорогам водитель, с досады еще пару раз вдавил педаль газа в пол. И выключил зажигание. Глеб высунулся из новой машины и с досадой оглядел рябой от грязи железный бок. Вспомнил про неподходящую обувь – светлые кроссовки – чертыхаясь, вылез. До семейного дома метров шестьдесят. Решил дойти до соседей. Прошёл мимо бабкиного обрюзгшего дома с опущенными плечами и черной трубой, торчащей как наблюдательная вышка на затонувшем у берега судне поверх провалившейся с одной стороны крыши. Зашоренные окна навевали грусть. Слепой старый дом. Глеб поёжился, хотя было тепло и безветренно. Желания пробираться сквозь бурьян не было. После бабкиного вдоль тропы стояли еще два собрата, напоминающие смертников в ожидании исполнения приговора. Впереди показался свежевыкрашенный бирюзовый забор. Щитовой дом казался инородным среди буйной растительности вокруг и изб-попрошаек. Заглянул между штакетниками: сад запущен, но трава скошена. На втором этаже в окне мелькнула тонкая фигурка. Глеб махнул. Вскоре услышал быстрые шаги по шуршащей щебенке, дверь открыла внучка соседки. Марина. «Хорошенькая», – подумал Глеб, когда улыбающаяся девушка в коротком халатике открыла калитку.

– Привет, а бабушка в городе. Тебе ключи?

– Да, собственно, она мне ни к чему. Вы звонили?

– Угу. Миша, это он решил, что пора расширяться, – она погладила живот. – Говорит, у вас фундамент крепкий.

– Ну, мы не против. Схожу в разведку и вернусь.

– Глеб, ты не пугайся, но там ужас что. Бабушка, хорошо, заметила. Бомжи к вам повадились, угол дома подпалили. И внутри там такое устроили, – девушка закрыла рот рукой и покачала головой.

– Ладно, разберусь, и не такое видали. Спасибо, – Глеб подбросил ключ вверх, ловко поймал, подмигнув соседке, направился к дому.

Редкий забор словно с перепоя, стоял накренившись вперед. Калитка на ржавых петлях с трудом открылась. Глеб злился, его раздражали эта безнадега и упадок. Надо было давно избавиться. Репейник и лопухи цеплялись за джинсы, когда он попытался пробраться в жилище со двора. Дошел до торца, увидев опаленный угол, вернулся. Отодвигая кусты шиповника и смородины, пролез ко входу с улицы. Хорошо, что по уму строили – для проветривания и для гостей – парадная царская и черный выход. Поднялся на крыльцо, изучил скважину. Чем-то забита.

Ключ от другой двери. Он несколько раз приложился со всей силы к деревянному полотну. Что-то мешало изнутри. Вспомнил про массивную щеколду. Полез сквозь бурьян к сараю в конце участка. Тот выглядел понадежнее дома. Вскрыт.

Заметил старый гамак между яблонями, вспомнил, как любил на нем лежать часами, пока бабка копалась в огороде. Что-то щемящее в груди отозвалось на чириканье вспорхнувшей с дерева пичуги. Свалилось несколько падалиц в то место под гамаком, где почему-то не росла трава. Так и остались залысины на земле. Будто он с другом Мишкой только слез с подвесной сетки. Добрался до сарая, открыл, на удивление легко. Оторопел сперва от шелестящих звуков, думал, крыса, но мимо ног стремглав бросился огромный кот.

– Чёрт! А ты че тут делаешь, рыжий прохвост?

Повалился садовый инвентарь, среди упавших лопат увидел лом.

– О-о, то, что надо!

Вместе с косяком вывалились часть двери и паз для задвижки. Глеб прошел внутрь, отодвинув влажную в разводах ситцевую штору. В прихожей разбросаны смятые пестрые половики, облупленные тазы, кастрюли, пустые консервные банки, скомканные газеты. Глеб зажмурился от запаха стухших продуктов и мочи, чихнул несколько раз, и вошел из предбанника в первую комнату. В глаза бросился ковер над кроватью – на синем фоне мчится запряженная тройка. Три мужика в санях, один погоняет хлыстом и крчит-кричит. Глебу даже почудился его возглас с присвистом.

– Разорался тут, – он оглядел комнату. Завешанные окна, разобранная печь, часы с застывшими возле семи часы на шифоньере. Глянул на стену уокна рядом с кроватью – портреты целехонькие. Дед с бабкой, мамка, отец, прабабка – помещица, в платке словно монашка, платье темное в пол, стоит возле нашего же дома. Вон яблоня и две березы еще не спилены. Глеб подошел к стене и взял дедов портрет, молодой, бровастый, щёки, отъевшиеся на деревенских харчах, плечистый, в косоворотке. Он снял портрет, протер от пыли рукавом. Перевернул в поисках надписи и увидел в надтреснутом багете бумажный обрывок. Развернул. Покрутил. Фрагмент то ли накладной, то ли телеграммы, бумага старая, шершавая, желтоватая. Прочел в нижнем уголке сохранившиеся буквы: «…в подвале».

– Здрасьте посрамши… Че за подвал!? В доме ни подвала, ни подпола не было. Так, а где бабка заготовки держала? Ведь держала, точно помню. И почерк вроде ее, с нажимом и острыми углами.

Глеб сунул бумажку в карман, заглянул в оставшиеся комнаты, слазил на чердак. Наверху, как и по остальным помещениям на полу, валялась одежда, белье, остатки посуды. Печку раскурочили, видать, искали кулацкие сокровища. Долбоящеры. Ну что нашли? А может, и правда, они где-то есть? Хм, где этот чертов подвал? Почему-то вспомнил снова гамак и Мишку. Мишка женился, солидный стал, отцом скоро будет. А раньше – дурак дураком. Как только они не чудили, мечтали археологами стать, ездить на раскопки по всему миру. Всю округу в лесу перекопали, тренировались. Гильзы находили, пули-трассеры немецкие, каски да котелки с ложками. А вот древностей не обнаружили, хотя молвой новгородская земля полнится о кладах. Да что там полнится, обнаружили и не раз, то монеты серебряные, то дирхамы арабские. Эх-х. Почему-то вспомнил бабу Катю, как она их с Мишкой гоняла с гамака, и просила погулять. Не часто, но, бывало. Может, хотела покачаться в тишине. Поспать она любила, как и одиночество. Нелюдимая баба Катя. Глеб снял все портреты со стены, сложил в прихваченную из сарая авоську, и вышел на улицу.

Солнце припекало. Его разморило, посидел на лавке на заднем дворе, тут же налетели комары, он вернулся к сараю, чтобы прикрыть его. И на полпути, споткнувшись обо что-то возле гамака, упал в лопухи. Снова мимо промчался рыжий кот, возникший будто из-под земли.

– Твою мать, гвоздь что ли…

Глеб посмотрел на кроссовку – цела. Выдохнул, ковырнул бугорок с травой, увидел ржавое кольцо. Потянул на себя, не поддалось. Вернулся в сарай, нашел ящик с инструментами. Бабка – куркулиха, чего только у нее нет. Обнаружил гвоздодёр, поспешил к предмету изысканий. Детская мечта осуществилась, почувствую себя хоть на часок археологом. Глеб раздолбал почву вокруг острым концом дергача. Увидел доски. Попрыгал на них, почувствовал, что пружинят. Поспешил в дом за брошенным там ломом, и подцепил кольцо.

Неожиданно небо заволокло будто кобальтовой кисеей, он посмотрел туда, откуда надвигался дождевой фронт.

– Да блин, люблю грозу в конце мая… – и приложился сильнее к лому, упершись им в твердь. Что-то хрюкнуло под ним и образовался зазор между землей и крышкой люка. – Точно, погреб.

Глеб быстро расчистил гвоздодером деревянный затвор, снова ухватился за кольцо, тот поддался. Он открыл и откинул крышку. Повеяло холодком. Заглянул внутрь, плюхнувшись на землю животом и оперевшись ладонями об край.

– Ни хрена не видать. А если в погребе бабка хранила заготовки, значит, должна быть вентиляция. И где она? Сколько лет тут провел, никакой трубы не видал.

Глеб ловко вскочил, не прошли даром годы тренировок, Мишка завидовал Глебовому умению вскакивать как каратисты из положения лежа в положение стоя, с помощью одного лишь пресса. Включил фонарик на телефоне и посветил вниз. В глубине, почти под сараем увидел какой-то предмет, напоминающий ящик. Но лестницы не было. Можно, конечно, спрыгнуть вниз. Но хрен потом вылезешь. Сходить за Мишкой? Пошел он… Они много лет не общались.

В своё время они вдвоем мечтали уехать в Москву, поступить в институт. Уехали. Мишка поступил. А Глеб с треском провалился. Друг должен был составить компанию, по мнению Глеба, бросить все и вернуться с ним. Мишка – дерьмовый друг. Он остался. Глеб окончил автомобилестроительный колледж, увлекся гонками. И позабыл о своих юношеских мечтах, и Мишке. Казалось, даже обида прошла. Но на ралли местного уровня случилась беда. Страшная авария. Мать просила у Мишки, давнего друга сына, денег на операцию. Тот заявил, что копит на свадьбу, деньги под процентами. Предложил помочь взять кредит с выгодной ставкой. Друг Глеба уже работал в банке начальником отдела. Мать как-то перекрутилась, одолжила, Глеб выздоровел. Но о Мишкиной подлости не забыл. Хотя узнал не от матери, от сестры. Мама вечно всех оправдывала. Худшая позиция в жизни: подставь другую щеку, если бьют и умей прощать. Глеб считал, что так мыслят слабаки.

Заморосил дождь. Он вспомнил, что в сарае всегда стояла лестница, они с Мишкой… Да, блин, как клещ вцепился этот Мишка во все его детские воспоминания. Через несколько минут спуск в погреб был готов, Глеб, не раздумывая полез вниз. Когда на поверхности осталась лишь его голова, ступенька подломилась и ухнула под опорной ногой, он упал на ту, что когда-то чудом спасли врачи. Глеб заорал больше от ожидаемой боли чем реальной, выученный страх, так бывает у спортсменов – мышцы помнят старые травмы. Травматофобия. Он нерешительно поднялся, ощупал себя. Кости целы. Наступил когда-то пострадавшей в аварии ногой, – в порядке. Выдохнул, вытер холодный пот со лба. Нащупал в кармане телефон и осветил погреб. Побелен известкой, неровные стены, заметны местами выступающие бока валунов. Посветил на пол – глиняный, похоже. Сделан на совесть, ни сырости, ни плесени. Он осторожно направился к загадочному ящику. Осмотрел его. Да это же сундук.

В этот момент над ним громыхнуло. Раскат за раскатом, гремело все ближе, будто приближался гигантский перкуссионист.

– Да, и как теперь выбираться? Звонить Мишке? Да ни за что…

Глеб решил не думать об этом, и увлекся вскрытием сундука. Замка на нем не было. Петли лишь пискнули, но… золота и бриллиантов там не оказалось. Глеб положил телефон на крышку сундука, чтоб фонарик светил вниз и разглядел находку получше. Какие-то упругие свертки, упакованные в полиэтилен, поколись на дне.

– Наркота что ли? Да не, баба Катя точно не наркобарон. Она чуть не прибила, когда застукала их с Мишкой с беломориной. Он вспомнил про перочинный ножичек во внутреннем кармане, носил его всю жизнь с собой. Подарок отца. Вот и пригодился. Вытащил, раскрыл лезвие и аккуратно вспорол упаковку. Несколько тетрадей в клеенчатых обложках. Положил обратно, взял следующий сверток. Повторил операцию: письма, документы. Хм, че за фигня. Зачем их прятать? Распаковал самый большой куль. Вытащил детскую одежду. Пальтишко, платье, ботиночки, шапочка. В недоумении Глеб отбросил вещи, почувствовав, что прикоснулся к тайне, которая может изменить его жизнь. Внутри росло, наливалось что-то громоздкое с острыми краями, впивалось и кололось шипами в кишки. Запекло в грудине с такой силой, что перехватило дыхание. Глеб встал и прошелся, чуть наклоняясь по погребу, рванул к открытому люку и подставил лицо под упругие капли.

Глава 5

В небе вспыхнула и расцвела причудливым цветком молния, скрывшись между суконными тяжелыми тучами. Они вдруг расползлись и солнце лучом пробило дорогу. Дождь успокоился. Глеб расслабился, обмяк, мысли табуном покинули прочь сознание. В голове его поселилась тишина. Захотелось выбраться. Немедленно. Плюхнуться на гамак и мечтать. Как в детстве. Он встряхнулся, будто мокрая собака. Размял руки, подпрыгнул и зацепился за края погребного лаза. Подпрыгнул, но тело, отвыкшее от спортивных нагрузок, не слушалось. Глинистая почва раскуксилась и осталась грязными ошметками на ладонях.

– Глеб, Гле-е-б, ты где? Твоя тачка на выезде?