Пропавший без вести

– Глеб услышал знакомый голос. Знакомый, только гулче, грубее, с командирскими нотками. Ну да, начальник. Он попытался еще раз выбраться из подземелья, снова сорвался и нехотя отозвался.

– Да здесь я, археологией решил заняться…

Через минуту Глеб увидел расплывшееся в улыбке лицо бывшего друга.

– А, ну извини, братан, я в другой раз присоединюсь. Щас в город с Маринкой собрались, а там танк все перегородил. Спецом?

– Да, был такой план.

– Ну ладно, че, я пошел? – Мишка сделал вид что уходит.

– Не-не, помоги выбраться. Машину мою вытащим? – Глеб сам не ожидал от себя способности говорить просительным тоном с тем, кто один раз уже отказал.

Вдвоём отправились вытаскивать машину Глеба из капкана размытой дождем колеи. Мишка толкал, раскачивал, Глеб газовал.

– Раз, два, три, ра-а-з… – машина брыкалась и плевалась мокрой травой, елозила туда-сюда, шины никак не могли сцепиться с поверхностью. – Слышь, а я тебе звонил. – Прокричал неожиданно Мишка.

– Чего-о? – пытался перекричать надрывающийся мотор Глеб, будто не расслышал.

– Звонил, говорю, – проорал в ответ сосед.

– Не дозвонился?

– Прости, я тогда и не женился, видать, поэтому. Ленка сказала, что ее мужем не может быть человек, бросивший друга в беде.

Глеб заглушил мотор. Вышел из машины.

– Ленка? Это какая?

– Да подружка твоей Лелишны.

– Да ладно, ты с ней мутил? Она же чеканутая на всю голову, то файер-шоу, то ретриты, то генеалогия или еще какая-то фигня. Ты – с ней? Ну, удивил. И у нее это, детей же не будет своих. Ты знал?

– Знал…– Мишка достал пачку сигарет из джинсов и прикурил. – Любил.

– А Маринка?

– А че Маринка? Она просто хорошая. Скоро отцом буду. Она друг, это больше чем любовь. Понимаешь?

– Ну да, я точно понимаю все про дружбу. Ладно, проехали. Удивил. А-а… Ты знаешь, она мальчика взяла из детдома?

Мишка открыл рот от удивления и стал похож на пухлощекого суслика. «Он всегда был на него похож, когда удивлялся», – подумал Глеб и усмехнулся. – Дура.

– Почему, дура? – Глеб выступил вперед. – Мы с ней так и планировали. Не говори так про нее…

– Защитник выискался, помог бы тогда, че она побирается, в долгах сидит. Так и отобрать могут взад мальца.

– Ты прав. Козёл я. Простишь? – Мишка докурил, бросил хабарик в мокрую траву и протянул руку.

Глеб набычился, лицо словно окаменело, он молча сел в машину и завёл двигатель, уставившись вперед. Включились щетки, их мельтешение выдернули Глеба из оцепенения. Мишка стоял возле машины и смотрел так, словно ожидал приговора судьи. Глеб резко протянул сквозь опущенное стекло руку: – Мир, – Мишка выдохнул. – Вот и славно! Давай, еще раз качнем.

Глеб завел двигатель

Положив досок под колёса, смогли вырвать машину из плена. Глеб отогнал ее к Мишкиному дому на парковку, одолжил лестницу, проводив друга с женой, вернулся в погреб. В этот раз спускался осторожнее.

Глеб прихватил холщовый мешок из сарая, чтобы переложить документы и тетради, – сундук он точно не вытащит наверх.

Распогодилось. Солнце перехватило пальму первенства и ласково припекало. Глеб скинул куртку, растянулся на гамаке, взяв первую попавшуюся тетрадь в синей обложке. Почерк узнал сразу. Бабушкин. Она любила делать записи, собирала рецепты, изучала травы, что-то помечала в календарях, вела дневник. Может быть, это он и есть? Листы были влажные. Но острые широко расставленные буквы прочесть легко.

«Заявилась она как гром среди ясного неба. Тонкая как осина, кожа серая, чахоточная. Поверх худющего пальто платок шерстяной, поверх шапки цигейковой шаль. Морозы стояли, как она добралась к нам с югов на перекладных, да еще с дитем, ума не приложу. Назвалась Таисией, но потом я подметила, да и другие бабы, откликается не сразу на имя-то. Приврала. Да и время было такое, послевоенное. Как кто войну прошел, прожил, где был, под кем… А людям – что? Лишь бы выжить. А я в деревне была одна за всех после войны, и ветеринаром, и врачом, и сестрой милосердия. С любой бедой ко мне. Успевших образование получить до войны на деревне раз-два и обчелся. И вот стоит она передо мной, на вид чахоточная, в ботиночках на шнуровке с каблучками наборными, эдакая графиня в перчатках бархатных – остатках былой роскоши, и бубнит. Не поймешь. Не мычит, не телится. Спаси да спаси, пойми и что-то там еще. Я ее в дом пригласила. В те времена другие люди были, хоть и злючие на власть и голод, но понимающие, отзывчивые. Человек не собака, в ночь не выгонишь, да еще с дитем. Примем, обогреем. И девчонка прячется за нее, глазюки зеленые, большущие. Я тогда глянула и обомлела, глаза то ее как у Дементия моего, никогда таких не видала больше. Проваливаешься в них, в лазурь эту. Смотрю, трусится, руку ко лбу – болезная, горит пламенем. Воспаление у нее оказалось, плеврит, антибиотики нужны, где же их достать в то время…»

Глеб читал, и не понимал, к чему записывает бабка события прошлых лет, пазлы в голове не складывались. Он пропустил описание метода лечения воспаления легких, какие медикаменты и народные средства использовались ею. Бегло прочел данные назначения, точной дозировки и частоты приема, проскакал взглядом: как с помощью фонендоскопа можно различить по дыханию очаговую и крупозную пневмонии. Когда бабка упомянула стрихнин и начала размышлять об антибиотиках, и почему до 50-х годов их было практически не достать, частным образом, задумался. Пипец, стрихнин. Когда-то читал, что его применяли в древности охотники, обмазывая наконечники стрел ядом чилибухи. Им же лечили малярию. Индейцы же использовали стрихнин как антидот против отравления кураре. Но чтобы воспаление лёгких… Дальше стало интереснее:

«У меня были неприкосновенный запас стрихнина, вазотона, корамина, немного наперстянки. Температура у ребенка держалась стабильно высокая, что опасно, для второго дня. Эта, не хочу даже писать ее имя до сих пор, не отболело, наотрез отказывалась регистрироваться. Хотя я пугала, что участковый придет, и иждивенцы никому не нужны. Она стояла на коленях, умоляла. Нельзя ей выдавать себя, скажи, мол, сестра приехала. Повернуть бы время вспять, сейчас бы. Как поступила? Долго размышляла, все эти годы, жизнь длинную бог даровал. Сделала бы такой выбор снова? Впрочем, что лить из пустого в порожнее. Наказала сама себя, винить некого. Три дня – самое важное время при менингитах, плевритах, если не применить антибактериальную терапию – большая вероятность, что больной умрет. Нужна антибактериальная терапия. Без сульфидина никак. В больнице строгий учет, могла бы взять под себя. Так кому. Лекарство дефицитное. А тут дитя, слабая совсем девочка была, нужно срочно было антибактериальную. Ой, вспоминала, мать ее все шептала у кровати «либен камилле, либен и либен». А мы только выбрались из оккупации, еще раны не зажили. Что я немецкого языка от латышского не отличу. Вот так, по мелочи я ловила три дня напролет гостью на вранье. Фрау, значит, и прячется от властей. Имя не свое назвала. И приперлась аж с Украины. Налегке, бежала от кого? А чего бежала. Потом-то, конечно, все узнала. Да лучше б жила в неведении. Ты вот читаешь, Верочка, и думаешь, зачем пишу все так подробно? Как почувствовала, что память покидает, решила. Не честно помереть и тайну эту унести с собой. Перед вами не честно. И тайна не моя. Но записывать буду поэтому все детальки, что всплывают. Пока всплывают. Иногда кажется, околесица, но потом Верочка, и внуки (если захочешь – расскажешь) вы все поймете. Не кляните меня после. И хоть на могилку приходите. Характер у меня дотошный, сварливый, но гнусный я человек. На том свете ответ держать буду. А у кого нет тайн? У Бога разве что и нет… Думаю, у бога нет и правил, и религий, и наций. Ой, понесло меня…»

Глебу было о чем подумать, столько созвучных мыслей было в этих строках. Природа, говорят, на детях отдыхает. Он все больше узнавал себя в бабке, по рассуждениям, по характеру, непреклонности выбора или мнения и стремлении к уединению, особенно ближе к старости. Неудивительно, что и внешне я похож на нее. Только глазами, он с детства помнил, глазами – копия дед. Когда баб Катя произносила эту фразу, взгляд ее теплел, черты лица округлялись, и будто разглаживались морщины. Все в их семье знали о большой любви бабушки к дедушке, но никто никогда его не видел. Поженились они накануне войны. Вместо медового месяца она отправилась в, эвакогоспиталь фельдшером, а он по демобилизации на фронт.

Глеба разморило, не ел, попсиховал, не заметил, как задремал. Проснулся от ощущения невыносимой тяжести на груди. Рыжий кот с колтунами на шее смотрел в упор и урчал, урчал, словно вибрирующий звук телефона. Он спросонья поначалу так и подумал – телефон звонит. Глеб пошевелился, но кот невозмутимо лежал на нем, наблюдая за рукой. Лишь пошевелив лапой, выпустил когти и зевнул. Глеб котов не любил, за что любили его коты – не знал. Он посмотрел наверх, день близился к закату.

Глеб достал смартфон, посмотреть время, на экране высветилось: «Геля гдеторядом Шарко (ок)» Отклонил вызов, знал, зачем звонила Геля. Сегодня не до нее. Еще четыре-пять часов по пробкам до дома. Ну нет. Глеб забил доской вход в дом, нашел ржавый навесной замок – закрыл сарай. Вспомнил, что в машине, в дорожной сумке преют, дожидаются своего часа нарезки колбасы, сыра, хала с маком и молоко.

«После грозы, молоко, наверное, свернулось. Эх. А вечерних магазинов в этом колхозе и в лучшие времена не было», – думал он, ускоряясь по пути к машине. По ходу нажал на брелок «сигналки», в этот момент рыжий обогнал его, подняв хвост трубой и прошмыгнул между досками к Мишке на участок. Они еще не вернулись, но оставили ворота для него открытыми – их машина отсутствовала. Глеб даже возмутился наглости рыжего, завсегдатай, видать, здешних мест. Нет, чтобы как порядочный, через вход. Хотя, наглость – второе счастье. Глеб отворил багажник. Достал продукты и прикрыл, на него, как на стол постелил пакет и разложил закуску. Кот появился снова откуда ни возьмись, забрался на импровизированную столешницу, намекая, что Глеб сегодня разделит трапезу. Глеб шикал, размахивал рукой, матерился и возмущался, незваный гость лишь облизывался лениво в ожидании угощения. Но не уходил. Пришлось делиться. Ну и с ним же советоваться, ехать или заночевать в Новгороде. Довольный, наевшийся от пуза усатый сказал: «Мя-я-я-в», что Глеб расценил как «да». Вернувшись за мешком с найденными дневниками и документами, авоськой с фото и лестницей, постоял посреди участка. Что-то сдавило, защемило в груди. Давненько он ничего подобного не чувствовал. Да что там говорить, он вообще будто никогда. Ничего. Не чувствовал. Словно сейчас его достали из холодильника и разморозили.

Резко стемнело. Глеб поторопился за руль. Не любил ночью – по незнакомым дорогам. Мишка не вернулся, Глеб выгнал машину, по-хозяйски закрыл ворота, и повесил цепь. Выехал быстро на трассу, пролетел мимо полей, еще пара деревень остались позади. Впереди замелькали огни города. На въезде завернул на заправку и забронировал отель пока пил кофе, первый попавшийся, ближайший.

Магазины уже все были закрыты, он заскочил в бар возле гостиницы, перекусил, поставил машину на стоянку и, прихватив документы, пошел заселяться. За стойкой ресепшна клевала носом молодящаяся дама с редкими кудрями на висках и макушке, на плече покоилась чужая коса. Глеб задержался в холле, хотя паспорт уже вернули, определив гостя в люкс-комфорт – единственный свободный номер. Он все пытался решить ребус: куда крепятся заплетённые волосы. Разгадка не далась ему, он ухмыльнулся, проигнорировав вопросительный взгляд неразговорчивой дамы и поднялся на второй этаж. Люкс соответствовал ожиданиям, комфортным он был исключительно для ночевки. Но, растянувшись на диване, не раздеваясь, понял, что и переспать не получится. В матрас будто напихали стекловату и старое тряпье – поверхность его бугрилась и морщилась. Но в комнате у стола оказалось приличное раздвижное кресло. Глеб попытался разложить его в положение кровати, но механизм сопротивлялся и хрустел старыми челюстями. Он бросил бесполезное занятие, достал воду из холодильника. Бутылка газировки, видать, приготовилась умереть в комфорте. Судя по дате, стояла она там года полтора. Только постоялец собрался в душ, включили где-то за окном кондиционер, он зажужжал неистово, перекрикивая мелодию музыкального канала в телевизоре.

Глеб вышел из себя сначала, а позже в коридор, повезло, – обнаружил кулер. Он вылил старую воду, набрал из бутыли и вернулся в номер. Разделся до трусов, закрыл плотно окно, зашторил, включил ночник и наконец разложил документы на столике. Спать расхотелось. Решил, что отдохнет дома. На работе взял предусмотрительно отпуск. Да, сейчас бы Галю сюда, или как там ее. Да по барабану. Он открыл бабкин дневник на страничке с загнутым уголком. Выпил воды, пожалел, что не купил пива в баре. Ладно, лучше на трезвую голову разбираться с биографией родни.

Под мерное гудение кондиционера и подпевание МузТиви он продолжил, пролистнув медицинские назначения для лечения симптомов гриппа и вирусной пневмонии:

«Критический день настал, нужно было решаться. Я знала, что в районной больнице в ночь дежурил Пашка, троюродный брат, он у немцев на побегушках был. Свидетелей после оккупации не осталось. Я когда вернулась с фронта комиссованная по ранению домой, фрицы вошли в деревню, он меня первый и встретил. В форме фашистской. Не выдал. Вот и я молчала. После войны-то. Кто старое помянет, тому глаз долой. Добежала до Ирины, жены председателя, у них телефон был, Пашу и предупредила. Чтобы ждал гостью, и выдал ей под мою ответственность сульфидина из процедурной. Там после моей смены осталось. Мало, но осталось. Повелела, все что найдет – отдать. Хорошо Пашка всегда отирался возле поста медсестер. К телефону сам подошел. И глюкозы пусть флакон выдаст. Что-то еще… Не помню уже…»

Дальше какие-то каракули, линии, звездочки на страницу. Потом сменился цвет ручки, и почерк стал не такой острый. Плавнее, разборчивее. Глеб не смог объяснить себе эту метаморфозу. Может, у ба Кати почерк менялся с возрастом, или от болезни. Не важно, завитки ее, но наклон иной. Аа-а-а, вспомнил, она же руку сломала, да так долго лечилась, больше года, что переучилась все делать левой. И гордилась, что писать научилась. Заново. Только другой рукой.

«Что там произошло, правду никто не скажет, из-за чего сцепились, и что она там драку устроила, фрау, такая вся как статуэтка балерины фарфоровая бабкина с комода, дунь, треснет пополам. А тут драться. Вцепилась в глазюки моему родственничку, разбила шкаф, сгребла в подол все лекарства и на перекладных назад. Девку я сразу начала колоть, капельницу поставила. А эта вернулась, в угол забилась, и сидит мышь-мышью. Только днем следующего дня я узнала, что натворила она.

Я не сразу письма нашла, запрятала, стервь, в валенки мои в чулане. Хоть и зима, валенки не носила, прохудились они, но мы тогда ничего не выбрасывали. Думала, починю с получки. Вот и нашла я письма, его, и ее. Мне. И фотографию свою, я Дементию после свадьбы нашей скорой дарила. Ой, сбилась, по порядку все надо, бегу, тороплюсь, хочу побыстрее с души камень снять. Мочи нет. Пришел за фрау участковый, с двумя еще по форме. Чекистская. Узнал ее Пашка, любовницей была офицерской, разъезжала с ним как царица. Везде при нем. Сюда в расположение части он по делам, а она, цаца, прогуливалась. Я тогда на фронте была. Так бы запомнила. Не удержался Пашка, так и до него доберутся. И с меня спросят, как же я, врага народа и советской власти не сдала. Подтвердила его слова, что партизанам помогал, коммунист и преданный гражданин, верный делу Родины, партии. А она ни сестра, ни знакомая. Помогла, пожалела, девочку пожалела. А фрау по-немецки лепетала. Дали мне с ней переговорить с глазу на глаз, пять минут. Нам хватило. Вот такая ваша бабка, сволочь, скажете, последняя. Да, право такое имеете. Не виню никого, кроме себя. Сейчас все говорят, время такое, ой, все временем оправдывают, да обстоятельствами. Неправда это. Сначала всегда твой выбор»