Пропавший без вести

Глава 8

Приехали в деревню далеко за полдень. Мишка с Мариной были дома, жарили на гриле шашлыки. Гостям удивились, но были рады. Перекусили, и отправили Марину с Кириллом в поле – коров искать. В их отсутствие мужики решили привести дом бабы Кати в порядок. Глеб не хотел ночевать в чужом. Они выволокли и разломали старую деревянную рухлядь, остатки мебели и разожгли во дворе костер. Еще предстояло починить кровать и диван. Помыть полы. Две комнаты на втором этаже были почти в порядке, как при бабке. Спокойно можно ночевать, если проветрить. Мишка пообещал притащить обогреватель. Электричество в доме было.

Когда выволокли остатки мусора из дома, Мишка спросил:

– А ты точно с Ленкой не мутил?

– Ты чего, опух совсем? Да я ее со старших классов и не видел.

– Да я просто спросил, это точно детдомовский парень?

– Ну да. Точно. Лелишна рассказывала, с каким трудом Лена добилась, чтобы ей отдали парня. Сестра все свои связи задействовала. Этот парнишка сын какой-то знакомой Ленки или дальней родственницы, не помню, она погибла в аварии.

– Ясно. Ну ладно. Неужели не заметил?

– Да че я заметить должен, – Глеб вытер вспотевший лоб рукавом.

– Мальчишка – копия ты!

– Чушь не неси!

***

Когда Марина с Кириллом вернулись с прогулки, Мишка триммером скосил на участке Глеба почти всю траву, а хозяин дома сколотил из досок, оставшихся от старого серванта добротный стол, починил колченогие стулья, вдвоем спилили высохшие деревья, оставили березу возле дома и пару яблонь. Марина по пути зашла в местный магазинчик, купила мальчику цветные карандаши, альбом для рисования и мяч.

Глеб ничего не знал о детях, как их развлекать, о чем говорить, и какие эмоции должен демонстрировать довольный ребенок. По лицу вошедшего во двор Кирилла нельзя было прочитать ничего, мальчик был молчалив и будто напуган. К груди он прижимал альбом, словно его хотят отобрать. Глеб шепнул Мишке:

– Звереныш, они там, в детдоме, все такие?

– Не знаю, не бывал, но думаю, да.

– Малец, смотри какой стол для тебя сделал, – Глеб стукнул кулаком по столешнице, мальчик вздрогнул.

Марина подвела ребенка к столярному шедевру и усадила. Кирилл был послушен как марионетка, он выполнял беспрекословно то, что ему говорили.

– Да, тяжело с ним! – шепнул Мишка. – Мы пойдём, че-нибудь сообразим на обед и придем за вами.

Соседи ушли, а Глеб и чужой ребенок остались.

Кирилл чертил стрелочки на белом листе бумаге, зеленым закрашивал, переворачивал страницу, и повторял манипуляцию.

– Дружище, ты коров видел?

Кирилл кивнул утвердительно.

– А на речку ходили? Там караси плавают, бывает, из воды выскакивают, и чешуя у них блестит на солнце.

Мальчик поднял глаза, видимо, не понимая, о чем говорит дядя.

– Оо-о, хочешь увидеть? Завтра утром пойдём на рыбалку. Да?

Кирилл равнодушно дернул плечами.

– Да уж, конечно, откуда ты знаешь, что хочешь, чего нет, если жил по расписанию. Жизни не нюхал, ты, приятель. Короче, рисовать и дома можно, давай, лучше научу тебя взрослым штукам.

Глеб, вооружившись, топором, показал, как колят дрова. Потом он натянул над гамаком тент из парусины, завалявшейся на чердаке. Кирилл посильно участвовал, подавал молоток, гвозди.

Нравится ему это занятие, или нет, выходной «папа» не знал. Но изо всех сил старался научить чему-то новому «волчонка». И точно знал одно – ему, Глебу, такое времяпрепровождение было по душе. Он бы и сам с удовольствием хотел так проводить выходные с отцом. А лучше – целые каникулы. Но отец умер, когда Глеб был чуть старше Кирилла. А баба Катя ему заменила всех, и мать, вечно занятую, и отца.

После плотного ужина Глеб зарядил смартфон, подключился к вайфаю Мишкиному и отправил мальчика наверх. Смотреть мультики. Строго-настрого запретив лазить в телефоне.

Солнце прорывалось за кромку леса, разбрасывая прощальные золотисто-алые брызги по небу. Марина ушла к себе в дом, а Мишка с Глебом достали припрятанное пивко, две полуторалитровки, и расположились на новой лавке возле дома за столом. Музицировали цикады, им аккомпанировал соловей, потянуло из соседних домов печным дымком, пахло полынью, скошенной травой.

– Знаешь, Мишка, хорошо что мы … Это.... Ну ты понял. А то и поделиться не с кем.

– И я рад, че тут скажешь, мы ж друзья навек. А помнишь, как в гамаке тут часами валялись…

– Помню. Вот о гамаке. Прикинь, я нашел под ним землянку, ну подпол, типа, или как там он называется. Ты понял, короче. А там в сундуке бабкины записи. Дневники всякие, письма. Я кой-чего прочитал.

Глеб пересказал другу, без утайки, все, что прочел в бабкиной тетради.

– Сдаётся мне, что бабка Катя не родная мне вовсе.

– Да, мутное дело, иначе откуда у баб Кати ребенок, если замуж не выходила. Да и время было, сам понимаешь, в подоле не принесешь, че люди скажут. И че, тебя это напрягает?

– Напрягает. Еще как. Ненавижу все эти интриги. Тогда кто настоящая мать моей? – Глеб вспомнил «блошку», бабку в чалме с вуалью, фото деда, хмуро смотрящего на посетителей кафе со стены. Поведал и об этой встрече. Друзья допили пиво, сходили за пакетом с документами в машину. И решили изучать письма вдвоем. Чтобы быстрее узнать тайну. Забрались на второй этаж в комнату по соседству с той, где спал Кирилл. Глеб заглянул, мальчуган аж посапывал, в обнимку, чтоб его, с рыжим котом.

Расстелили на полу стёганое бордовое ватное одеяло. Растянулись на нем при свете уцелевшей под потолком лампочки на проводе. Глеб продолжил изучать тетрадь. А Мишку заинтересовали письма, написанные совсем другим почерком. Более округлым. Буквы широко расставлены. Наклон и размер их плясал. «Мужик писал, точняк тебе говорю», – вынес он вердикт, подставил кулак к подбородку, опершись на локоть принялся читать:

«Родная моя, добрая, славная Катерина. Хотелось бы увидеться, но чует сердце, эти строчки последнее что тебе скажу. И скажу я следующее. Живи дальше. Не жди, не жалей ни о чем. Мы все равно прогоним проклятого Фрица с нашей земли. Так и знай. И всем скажи. Не я так другие. Выстоим. Не бывало такого, чтобы русский мужик лег под врага и пресмыкался. И не будет. Я вкратце расскажу тебе про фронтовую мою жизнь. Чтобы знала, муж твой врагу не сдастся. Пулю приму от своей руки, но в плен никогда. Тяжелые времена бывают у семей, чьи мужья в фашистских застенках оказались. Не хочу тебе такой доли. Иногда даже радуюсь, что нет у нас с тобой детишек. Жить в военную годину дитю не гоже.

Харьков мы сдавали дважды. Отбили, и снова сдали. Не хочу полоскать имена командиров, и каждый умен, пока со стороны судит. Второй раз сдали, ряды поредели наши совсем, столько людей полегло. А подмоги не дождались. Чья вина? Мы думали, что гоним немцев. Те отступали спешно, а другие вражеские силы, бОльшим превосходством, нам зашли в тыл. И попали мы в мешок. Как ты понимаешь, окружение. Ночью мне и еще нескольким бойцам удалось прорваться к железной дороге. Тем мы спасли себе жизнь. А немцы уже к утру были в городе. Я взял на себя командование отряда, все, кто доверились, получили надежду выжить. Остальных местные попрятали, кто решился, в подвалах. Раненым простительно прятаться как крысы. Мы решили прорываться, среди нас легкораненые только. Я был контужен и в руке осколок, пустячное. Добрались до села ближайшего, там оставил своих бойцов, и я с еще парочкой шустрых бойцов пошли в разведку. В лесу попали в засаду. Моих ребят перебили, спрятался в ложбине. Не дышу. Залег, в нагане одна пуля. И тут меня хвать за руку. Гляжу Фриц. И по-русски хорошо лопочет. Оказался наш переодетый.

Доставили меня к партизанам. А там в землянке свиделся я с нашим умирающим генералом К. Это он придумал, пока еще мыслил здраво, собрать все разрозненные группы. Снабдить оружием, проводниками из местных. И разными путями попытаться пробраться к нашим. Чтоб связь восстановить. Наши думали, что город мы сдали подчистую и все полегли. Но русские не сдаются, я всегда это тебе говорил. Наша новая группа должна была выбраться к реке. Снимать посты и пробираться вплавь. Один участок прошли с километр, не одной огневой точки. Я удивился. Ночь была ясная. Мы дошли до места, где указал местный, течение не сильное и русло узкое. Знамо дело, летом, одежды мало, справимся. Вошли в воду, а со мной рядом военврач, плавал плохо. Сказал держаться меня. И тут открыли по нам шквальный огонь. Весь берег против нас полыхал. Строчили по нам без устали. Я ему кричу, не выныривай. Воздух набирай и под воду. А он топить меня со страху. Помню, как трупы друг дружку толкают, стремятся вниз. Когда я выбрался на берег сам был как труп. Вот такая она война. Тут кто кого перехитрит, тот и победит. Ну и врача подранило, да я смог его вытащить. Снесло нас, жизнь это и спасло»

Глава 9

Мишка толкнул задремавшего Глеба в бок.

– Да тут история похлеще Шантарама. Дрыхнет он…

Глеб открыл глаза, тут же посмотрел на циферблат наручных часов.

– Че случилось? Малец? О-у, – он схватился за спину и сморщился, – продуло что ли…

– Ладно, иди в кровать, отоспись. Завтра расскажу свои мысли, я заберу… – Мишка сгреб оставшиеся до поры без внимания письма, тетради, дневники и ушел, оставив друга в растерянности.

Глеб поднялся, заглянул к Кириллу. Кот развалился на подушке возле головы ребенка как мужик, раскинув во все стороны лапы. Кирилл же весь скрутился в комок, и будто не спал, а застыл восковой фигуркой. Глеб постоял некоторое время возле постели, выключил обогреватель. Прихватив одеяло и тетрадь, которую Глеб засунул под «перину», а Мишка не заметил, спустился вниз.

В городе в два часа ночи – детское время, – только ложился. Тут же, на свежем воздухе – ни в одном глазу: ни пива, ни сна. Вышел на крыльцо, откуда-то с дебрей памяти вылезла потешная поговорка, их он наслушался от бабки. Образованный вроде человек, врачом работала всю жизнь, но как сказанет… И он вслух начал: «Вышел заяц на крыльцо, почесать свое…» или как там еще: «Курочка в гнезде, яичко в … а он уже яичницу жарит». Забывать стал, она много знала поговорок, про капитана все силился вспомнить, не смог. Сходил до ветра, воздух свежий, словно открыли огромную бутылку холодной мятной газировки. Полной грудью вздохнул. Продышался, потянулся. Хотел уже вернуться, как у крыльца увидел шатающийся бесформенный силуэт. Глеб отпрянул, ногой зацепился за скамью и упал. Да как заорет. Влажная росистая трава немного привела его в чувство. Он пригляделся. С приближающейся фигуры свалились лохмотья, он увидел худенького Кирилла в светлых футболке и трусиках, с закрытыми глазами шагающего в темноту.

Глеб подорвался, понял, что мальчик ко всему прочему еще и «луноход», а пугать сомнамбул этих нельзя. Где-то слышал. Боже, почему голова человека полна всякого хлама. Что с ним делать? Глеб нервничал и шел рядом с ребенком. Решил метнуться за одеялом, которое мальчик скинул. Чтобы попытаться его поймать как в кокон, возможно, получится не разбудить. Мягко остановил лунатика, закутал в объятия и тихонько, насколько мог это сделать резкий, непривыкший ко всяким «телячьим нежностям» мужчина, понес к дому. Чтобы тот не проснулся, даже задержал дыхание. Выдохнул только когда уложил малыша. Постоял рядом, сходил за ватной периной в соседнюю комнату, на первом этаже взял воду и тетрадь. Какой тут спать? Буду дежурить. Что потом Ленке буду рассказывать, если с ним что-то случится. Включил старый торшер с потрепанным, примятым плафоном, похожим на кепку героев «Острых козырьков», уселся на полу, прислонившись к тахте, и продолжил чтение, то и дело посматривая на спящего.

«Повинюсь я, решилась. Хоть и бумага. А все одно – решимость нужна. Ты уж и свыкся вроде с тайной этой, вот бывают пятна такие, во все лицо, невус Ото называется, ходит с ним человек. Куда деваться. И мучает его, и видеть себя в зеркало не можешь. Но руки наложить – это что получается? Вооот. И живешь ты с таким собой как можешь. Так и я. А недавно нашла свои фотокарточки, фронтовые. Чудом уцелели. Одна из медсанбата с девочками. Другая с передовой, перед наступлением. Стихи вот вспомнила, как хорошо ложатся на слух, в душу западают… Все так. Война – нет страшнее суда, она и все спишет, говорят. И ей, и мне.

Взгляну на военный снимок

И стану вдвойне сильней.

И будто рукою снимет

Усталую тяжесть дней.

Ошибки мои исправят,

От черной беды спасут.

Военные фотографии –

Мой самый высокий суд!

Да, хороший. А дети не виноваты. Уже ночь-полночь, а я сижу, книжку пишу. Ой, чудно как, писательница. Смеюсь. До сих пор помню ее взгляд. Потерянный. Не Таисия она. Призналась. Дочь Камилла зовут, имя хоть ненашенское, а запомнила. Камилла с их, немецкого, ромашка. Красиво. Как есть говорю. А ее Клаудиа, Клава, значит. Это я теперь понимаю, зачем она тыщу верст прошла-проехала, ко мне спешила, знала, что придут. Дочь в детдом. Ее в лагерь. Все прошли лагеря, кто немцам помогал. Она шептала только, что не виновата. Связной погиб. Выполняла задание. Да я не слушала. Не верила. И спецслужбы ей не верили. Вера она такая, в словах не проявляется. Вера. Да уж. Вот так, Верочка…

Что уж теперь говорить. Приезжал он потом, весь такой фон-барон. Меня на конференцию по обмену опытом отправили в Бургас. Я весточку смогла передать ему, знакомства были. Шли мы по набережной, чайки кричали, волны шумели, а я не слышала ничего, кроме своего стука сердца. Не могла я не сказать. И боялась. Вдруг скажет, моя, право имею. Будет жить на родине. Тряслась как банный лист на ветру. Смотрю, вроде враг, а красивый мужик, статный. Двадцать лет прошло. Войну похоронили мы, попрятали на снимках этих в альбомах, да в могилках родные косточки по всему миру, и идет он. Гордый такой, и я – уставшая женщина, представитель, иди ж ты, народа-победителя, сгорбилась рядом с ним.

Придумала я все, для себя больше, сама придумала, сама поверила. Вера – сильная штука. Глаза у тебя, Верочка, его. Не дедовы. Омуты зеленые. Почему сказала. Да спас он деда твоего Дементия. Любовь мою. И иду я с ним рядом, птичка невеличка, и щебечу что-то, я на русском, он на немецком. Фотокарточки твои показываю. Яйа-яйа, говорит, улыбается. А у меня сердце в пятках. Писать обещала. Попрощались хорошо. Я одно письмо отправила. И струсила. Переехала. Вместе с войной проклятой пусть и Ансельм это исчезнет. Умрет. Получается, кругом я одна виновата.

Глеб отложил тетрадь, потому что жгло в глазах, кипело в груди, только сейчас доходить стал смысл написанного. Будто в один миг жизнь его покатилась по наклонной, рухнули все идеалы, понятия, оторвался он на льдине от родного берега и несет его в безвестность, в черную пучину, эта льдина. Ноги утопают в воде. Гибель неминуема. Он испугался, что Глеб, Глеб Смирнов сейчас исчезнет. Подскочил и вырвался из бабкиного дома. Как из склепа с чужими тайнами.

Глава 10

Почему-то захотелось все бросить и уехать. Отсюда. Сбежать. От себя? Глебу давно известно, что от себя не убежишь. Везде, где бы не оказался, ты возьмешь себя. Нужно срочно с кем-то поговорить. С кем? И что толку. Поехать в Германию? Разузнать? Смешно. Человек, считавший своего деда героем ВОВ, пропавшего без вести, ищет фашиста, пришедшего с войной на его землю, чтобы что… Немец пришел насиловать, грабить, убивать, зачищать плодородные земли, чтобы построить новое государство. И я – внук одного из них… Ну а как же: сын за отца не отвечает. Бардак в голове. Так отвечает или нет? Интересно, а мать знала, что она немка. Думаю, нет.

Глеб вспомнил оголтелую любовь ее к порядку, консервативность до мозга костей, неразговорчивость и … Бесконечную преданность семье. Что у нее от немцев? Мы наделили эту нацию признаками сверхчеловека с их же подачи. Что все они педанты и чистюли, арийцы. Да пошли они… Высшая раса. А сколько среди них было извращенцев, садистов, пьяниц. А конкретно этот Ансельм был каким? Если он жив, я бы хотел его увидеть, и плюнуть в рожу, по-русски. Я уже наполовину не «Ганс».

Бабка пишет, что он спас деда. Интересно. Как это возможно? Хотя злюсь раньше времени, а что, если этот Ансельм вообще антифашист или наш агент. Да, это точно у нас у русских в крови, чисто наша черта, – верить надо в лучшее. А там – будь что будет. Глеб купировал разбушевавшиеся мысли принятым решением по методу Скарлетт: «Подумаю об этом завтра. Или когда придет время. Я живу сейчас. И сейчас у меня другие планы. Дом больше не продается. А от машины давно хотел избавиться, движок постукивал на холодную, и руки все не доходили заняться. Будет Лёльке реклама».

Вчерашний Глеб сейчас бы сел в тачку, и бесцельно колесил по округе с врубленной на полную мощь сабвуферов музыкой. Вчерашний Глеб не понимал, как это – полюбить чужого ребенка. А сегодняшний успокоился, взял себя в руки, и поднялся к мальчику. Он впервые почувствовал ответственность, которая не раздражала, беспокойство за кого-то, кроме себя. И никто Глеба к этому не принуждал. Жизнь, действительно, лучший учитель, преподает доходчиво и увлекательно. А экзамен… аттестации точно не будет. Лишь хочу знать, где похоронен дед. Кирилл спал, кот урчал, прикрыв один глаз, вторым наблюдал за визитером.

– Балбес ты, рыжий! Да, точняк, вот твоё новое имя. Балбес. – Кот насторожил уши, зевнул, и мягко наступая по телу мальчика, приблизился к хозяину дома. Тот погладил. Балбес боднул лбом и протянул лапу. – Ну здорово, здорово. Интересно, а почему я решил, что ты кот. Глеб схватил рыжего, и заглянул под хвост. Заржал на всю комнату.

– Ну, будешь Балбеской. Беса, короче. Хотя, нет. Бес – че то мне не нравится. Бася. Тебе идет.

От его смеха проснулся Кирилл и сходу спросил:

– Мы идем на рыбалку?

– О, да, самое время. Накопаем червей, заберем удочки в сарае и поедем на рыбалку. Только надо бы чего-то перекусить.

– А умываться?

– Червей накопаем, и я покажу тебе, как мы умывались в детстве. А потом прыгнем в машину, заедем в магазин, и на речку. Согласен?

Кирилл привычно кивнул.

«Хороший парень, главное, чтоб Ленка его не затискала, ему нужен мужик. Буду забирать его иногда», – решил Глеб, и тут же поймал себя на мысли – прикипел к пареньку. К чужому ребенку. А совсем недавно и своих не хотел. Зря. Не так уж и сложно быть отцом.

Когда консервная банка была полна червей, мужчина и мальчик двинулись по тропинке в конец деревни. Там сохранилась колонка. Скрипучая, наверное, еще довоенная. Кирилл с удивлением рассматривал железную цаплю с длинным носом. Глеб нажал рычаг, раз-два, где-то под землей забурлила, зашипела и вырвалась свободным потоком наружу вода. Выбросив сильный поток ледяной воды. Он зажал нос колонки так, что ледяные струи полетели в сторону мальчика.

– Умывайся. Мы всегда так делали в детстве.

Кирилл понял смысл игры мгновенно. Вскочил под дождь и запрыгал, хлопая в ладоши, подставляя лицо под брызги. Как самый обычный счастливый ребенок. Глеб тоже был счастлив в тот момент.

Солнце уже выползало из-за леса, облизывая оранжевым языком, будто объелось облепихи, верхушки деревьев. Пока мужчина и мальчик возвращались к машине – обсохли. Кирилл больше не стеснялся его, и не сторонился. Он лип к нему и жался к коленке, точно как Бася. Бежавшая рядом с другой стороны. Да откуда она появляется? Тоже на рыбалку собралась? Проныра. Ну, поехали.

***

Выгрузили удочки, одеяло, продукты, воду на обрыв. Кирилл подошел к краю лохматого выступа, и посмотрел вниз. Пологий песчаный отвес спускался к реке. Мальчик обомлел, Глеб подумал – боится высоты. Выяснилось, что тот никогда не видел реки. Мста – дерзкая, умела произвести впечатление своим нравом, изгибами, порогами, удивляя байдарочников гористыми берегами.

– Ну как тебе?

– Как в сказке.

– Да, так и есть! – Глеб набрал сестре. Захотелось, чтоб в этот момент она тоже была здесь, а не в больнице. – Оля уже выходила на прогулку и на днях доктора обещали выписать. О находке Глеб промолчал, но не выдержал, переключился на видео: – Смотри, Лель! Красота! Ты здесь никогда не была, а мы вот с Кирюхой доехали. Да, Кирюх! Помаши тете Оле!

Оля увидела довольное лицо мальчика. Она видела его раньше. Затюканного, трусливого, молчаливого.

– Что ты с ним сделал?

– В смысле, че не так?

– Да это другой ребенок. Нормальный ребенок. Светится весь. Пупсик, да ты волшебник. А я тебе не раз говорила, присмотрись к Лене. Она хорошая, и с детства в тебя влюблена.

– Да ну тебя. Ладно, мы пошли ловить рыбу. Поправляйся.

– Не-не, только не это, пожелай выздороветь. Я хочу завтра уже слинять из больницы.

– И не думай. Долечись.

– Завтра Лена возвращается. Не писала? На днях же днюха у Кирилла. Ты приглашен.

– Понял. Давай. Хотя… я вернусь не один.

– Чего-о? Новая пассия? Где ты их находишь?

– Да, новая, Бася, рыженькая. Так что, не до Лены, сама понимаешь.

– Ну ты хоть ни при ребенке…

– Ясное дело, Лелишна, все четко, фильтруемся.

– Имя, скажу тебе… Полька что ли?

– Ага, полячка. Систер,