Пропавший без вести

Глава 11

В саду на Мишкином участке выставили стол, поужинали, Глеб даже взял в руки гитару, старенькую расстроенную, побренчал немного. Хором спели несколько песен, даже Кирилл подпевал, обнявшись с Мариной. Когда одолели комары, Мишкина жена с мальчиком ушли спать в дом на второй этаж, а мужики достали припрятанное пивко и уселись на веранде с документами. Друг успел в отсутствие Глеба развернуть масштабные поиски. Рассказал, что вычислил, в какой армии служил дед, в каких войсках. Дело техники – узнать, что в окружении оказались шестая и пятьдесят седьмая армии, и часть сил девятой армии. Генерал К., о котором пишет дед, и командовал группой, пытающейся вырваться из котла. Господствовала вражеская авиация. Наше командование запоздало решилось на попытку нанести удар извне, небольшой части бойцов благодаря этому удалось вырваться. Остальные или погибли, или попали в плен.

– Короче, именно тогда, после катастрофы под Харьковом, был издан приказ номер 227 «Ни шагу назад!» Двести семьдесят тысяч бойцов полегло там. И понимаешь, какой счастливчик твой дед, если выжил там.

– И что нам эта инфа даёт?

– Как что? Я отследил в архивах путь 336 стрелковой дивизии, куда он был приписан. Или как там это называется. Причислен? Не важно. Смотри, – Мишка развернул ноутбук к Глебу.

Перед ним появились электронные записи ЦАМО, номера ящиков, где хранятся сведения, дата и место постановки на воинский учёт, перемещения бойца, в составе какой армии, части или дивизии. На карте проложен путь СД. Последняя запись: «Пропал без вести. 28.05. 1942 год»

– А еще нашел на сайте Полк. ру неравнодушных людей, которые ищут пропавших в плену. По немецким источникам. Нашел там фото людей, которые делали фрицы. Для каких-то своих целей. Возможно, его взяли в плен. Документы мог оставить этой женщине. И представиться кем угодно. Согласен? Версия рабочая. А еще нашел инфу, что в Харьковской области есть монумент и братская могила в деревне Лозовенька. Поисковики постоянно кого-то находят, подхоранивают, у нас так. Не знаю как там? Но монумент вроде есть, и фамилии там могут быть.

– Ты сам знаешь, как на Украине дела обстоят со всеми советскими памятниками. Это точно не варик. Там сейчас говорят, что и в ВОВ мы их оккупировали. А они все хотели тогда в Европу, были бы сейчас бургерами. А воевать шли в Красную Армию, боясь репрессий. Не хотел бы, чтобы дед мой там лежал…

– Тогда второй вариант, и он проще, мне кажется, – Мишка отпил пива и развалился на диванчике. – Нужно найти эту фрау. Отвечаю, это она фото толкала на рынке. Найти ее легче, чем ты думаешь. Вернемся в город, на рынок пойдем вдвоем. Не умеешь ты с людьми общаться.

– Ага, а ты умеешь, как же, – Глеб посмеялся.

– Я в банке работаю, забыл? Это моя работа – уметь разговаривать и убеждать. Мы не только бабки храним, а еще приумножаем. А люди – самый ценный капитал. И это не я сказал.

– Да уж, не думал, что ты будешь Сталина цитировать.

– Хм, Сталин – история, а историю не судят. Была и прошла, он, кстати, стихи писал, неплохие. При всем плохом, что было, со счетов не списать – при нем наша страна встала с колен.

– Ты прям, как Ленин с броневика речь толкнул…

– Да ладно тебе, хочешь жить умей вертеться, и речи толкать. Ладно, вот твои письма, почитай. Весьма любопытно. Но знаешь, что не сходится. Харьковская операция была в 1942-м, на фото он в погонах. Погоны появились в 1943-м, это точно, я проверил. Получается – он выжил и пропал после. Но почему нет об этом сведений. Или это не он. А просто очень похожий. Надо бы фоточку на экспертизу. Старые же остались. Разница не сто лет между ними. А пара-тройка. Эксперты установят – один ли это человек. Догоняешь?

– Ладно, давай поспим. Спасибо тебе, не зря учился ты, Миха. И вообще… Я, правда, рад. Что все наладилось, – Глеб встал. Мишка тоже поднялся с дивана, кряхтя – мешал живот. Друзья обнялись.

– У, боров, отъелся. Как Маринка тебя терпит.

– А она не терпит… Она любит, понимаешь. И это, – Мишка постучал себя по пузу, – трудовая мозоль. Давай, тут внизу располагайся, я – к жене. За парнишкой присмотрим. Все будет ок.

***

На обратном пути Кирилл без умолку задавал вопросы, ему вдруг стало интересно все: а что такое заправка, и как попадает бензин по шлангу, почему колеса крутятся у машины, а у червяков есть ли глаза, кто назвал тополь тополем, а воробьи – это дети голубей, а почему самолет, когда летит не машет крыльями, и не падает.

Глеб к концу поездки понял, что кругозор его маловат. На остаток пути по пробкам всучил мальчику телефон с мультиками, а то в горле уже пересохло, а мозг плавился.

На въезде в город позвонила Лена. Сначала она поговорила с сыном, затем Кирилл передал телефон Глебу. Голос ее был уставший и встревоженный.

– Я дома, вы где? У вас все хорошо?

– Подъезжаем, минут через тридцать будем, все хорошо.

– Кирилл странный, он не заболел?

– Да нет, все хорошо.

– Ну ты по инструкции его кормил, справился? А то у него аллергия. И по ночам лунатит.

– Да-пф-кх-кх-пф, – Глеб аж закашлялся. Он вспомнил про инструкцию лишь сейчас. – Все четко, как в аптеке.

Нажав на отбой, покрылся холодным потом. – Пронесло. Да, отец из меня будет никудышний. Хотя, вот что значит свежий воздух – вылечил тебя от аллергии. Да, Кирюш?

– Ага, – довольный мальчик улыбнулся, обнимая Басю. Та высунула морду из одеяла. И только сейчас Глеб вспомнил про кошку. Да, на эмоциях хотел ее забрать с собой. После рыбалки она куда-то исчезла. Ну и память «девичья». А перед дорогой подумал, ну на хрена козе баян. Кошка – это ответственность. Угу. Кирилл решил проблему за него. Если Лена откажется от нового члена семьи, придется вписываться. Не на улицу же Басю.

– Кирюш, а аллергия у тебя на что?

– Лена говорит на кошек.

– Твою ж мать. Посмотри на меня, – Глеб свернул на обочину. – Ничего не чешется, не болит, соплей нет?

– Не-а, – малыш поцеловал рыжую в нос. – На всех есть, а на нее – нет.

– Я так понимаю, мы ее не будем выгонять из машины?

– Мы ее вообще не будем выгонять. Никогда.

Глеб захотел, чтобы все случившееся с ним за эти три дня оказалось сном.

– Слушай, давай так. Бася останется у меня. И это будет наш секрет. А ты будешь приходить в гости и с ней играть. И вообще про кошку – молчок. Договорились? Слово мужика, – Глеб протянул руку через сиденье.

– Это что такое?

– Это слово, которое нельзя нарушить, или ты не мужик, а девочка.

– Понял, не-е-е, я точно не девчонка. – Кирилл крепко сжал руку старшего друга. – Значит, ты ко мне еще придешь? Слово мужика?

– Да.

Именно в этот момент Глеб почувствовал себя самым счастливым человеком.

***

Лена открыла дверь. Сначала в глаза бросилась бледность щек, блестящая, будто слюда на солнце, потом траурная повязка на голове. Челка рваной бахромой закрывала глаза, девушка не поправляла волосы. Стараясь не смотреть на вошедших, пропустила вперед. Кирилл бросился обниматься, Лена наклонилась к сыну, обхватила и уткнулась в хрупкое плечо.

– Тебе больно, Лена? – спросил мальчик, услышав, как мама всхлипывает.

– Костром пахнет!? – Лена сразу же пришла в себя, подняв вопросительный взгляд на стоящего у двери, переминающегося с ноги на ногу Глеба.

– Ты это, в общем, соболезную, я пойду.

– Ты не ответил! Сейчас я умою Кирилла, и накормлю вас. Расскажете, чем занимались.

– Мне домой надо, у меня там в машине…

Кирилл испуганно посмотрел на друга, испугавшись, что тот сейчас проговорится. Когда мама вот так, строго, смотрела, он тоже готов был рассказать все на свете.

– Да, рыбу купил замороженную, потечет, вонь будет.

– Принеси рыбу, кинем в морозилку, потом заберешь.

У Кирилла расширились глаза. Глеб даже усмехнулся, увидев это выражение лица.

– А-а, вы с женщиной были. Поняла. И в деревне она была с тобой? И с моим ребенком?

Глеб опустил вниз голову, как нашкодивший ученик, а потом стало как-то обидно. Выручил человека, и еще отчитывают. А хотя бы и так.

– Я пошел. Ты сомневаешься в моральном облике моем, или моих женщин? – взбрыкнул, обратной дороги не было. Распахнул дверь.

– Глеб! Ты больше не придешь? Ты обещал! Глеб! – мальчик выбежал, вырвавшись из материнских объятий, на площадку. Схватил его за руку и тряс, пытаясь удержать.

– Да, Глеб больше не придет. У него дела поважнее.

– Лена, ты плохая! Плохая, не люблю тебя. И ты мне не мама. Я пойду жить с Глебом и Басей! – Кирилл спрятался за Глебом, застывшим как шлепок цемента, плакал, стучал ногами, и отпихивал тонкие руки приемной матери, замурованные в плотную ткань черного платья.

– Кирилл, ну так нельзя говорить с мамой! – Глеб чувствовал себя не в своей тарелке. Надо было прочесть эту проклятую инструкцию. Виноват, наговорил всякого. Но гордыня не позволяла признаться, да и зачем, у Лены давно есть свое мнение на его счет: бабник и гуляка. Зачем тогда доверила ребенка? Не безнадежный, значит. Или дожила до 35 лет, а друзей нет. Конечно, дело не во мне. А в ней. Попустило. Сказать правду? Ведь легче нет – просто скажи ей правду. Он сам был не в себе, когда потерял мать.

Глеб поднял на руки мальчика и занес в квартиру.

– Где его комната?

– Там! – Лена указала и закрыла входную дверь.

– Кирюша, милый, я люблю тебя, – она семенила следом за Глебом в комнату, утирая слезы. Но перед ее носом хлопнуло деревянное полотнище.

– Мы сейчас поговорим и все уладим. Подожди за дверью, – послышался повелительный твердый голос.

Лене полегчало. Сразу. Именно эти слова ей давно хотелось услышать хотя бы от одного мужчины. Мужчины, который знает, что делать в любой ситуации. Мужчины, умеющего взять на себя ответственность. Не сбежать при первой трудности. Она даже мечтать не могла, что таким мужчиной окажется Глеб. В него была влюблена добрая половина девчонок школы, начиная с его одноклассниц и ее. Ходили слухи, что даже молоденькая учительница химии, уволенная по неизвестным причинам, почти сразу как пришла работать в школу после института, была влюблена в Глеба. Их видели не раз вместе. А однажды застукали в Петергофе, на каменистом берегу у причала на Финском заливе, целующихся. И надо было им в тот момент попасться на глаза директору школы, гуляющему в компании жены и детей по аллее вдоль залива.

Лена вспомнила свои детские стихи, которые посвящала Глебу. Перечитывая, мечтала: вырастет, и он обязательно обратит на нее внимание. А когда увидела, будучи взрослой, в ресторане, где подрабатывала официанткой, Томку и Глеба – мечтать перестала. Наконец поняла, кто тот страстный любовник, которого от нее скрывала троюродная сестра, да и не сестра вовсе, так – седьмая вода на киселе. Девушки после даже не общались, но это давняя семейная история. «Родственные» тяжбы из-за жилья сделали врагами несколько поколений. И теперь Лена осталась одна-одинешенька на этом свете. Конечно, теперь есть Кирилл у нее. А она у него. Лена была почти уверена, что отец Кирилла – Глеб. Но почему он ничего не ведал о беременности Томы? Или знал, но отвернулся. Мы не узнаем правды, Тамара унесла ее с собой в могилу. Но удивительное дело – малыш за несколько дней привязался к незнакомцу, больше, чем к ней. Кровь – не водица. На всякий случай, Лена решила сделать ДНК. Предупрежден – вооружен. С этой мыслью она разлила по тарелкам окрошку на квасе, сдобрила сметаной, положила в каждую из трех порций половинку вареного яйца и горсть зеленого лука. Запах натурального ржаного кваса и зелени охватил крохотную кухню.

Глеб рассказал Кириллу историю из детства. Которая научила его не обманывать. И сейчас он поступил плохо, обманывая Лену, да еще и вынуждая брать его ответственность за обман на маленького мальчика. Глеб забрал свое слово и пообещал придумать другой, безобидный для всех секрет. Мальчик, внимательно выслушав рассказ, согласился, но долго задавал взрослые вопросы.

Были тяжелые времена в семье, бабушка тяжело болела, мама работала по ночам, мыла в метро полы вестибюлей и вагоны, денег все равно не хватало. Мама часто плакала и глотала горстями таблетки. Совсем исхудала. Глеб учился тогда в пятом классе, был ненамного старше Кирилла. Прилежным учеником его нельзя было назвать, молодая классная руководительница выбилась из сил, пытаясь сделать из Глеба человека. Но мальчик дерзил, огрызался, не делал домашние задания. Его могли отчислить, но Елена Викторовна жалела его мать, Веру Демьяновну, кроткую, сильную женщину, в одиночку воспитывающую двоих детей. Знала учительница об их безденежье, и все сборы школьные оплачивала за мать Глеба. Звонила ей, подолгу говорили, приходила домой, заносила для бабушки продукты. Но в школу не вызывала. Но Глеб об этом не знал. Его тогда мало что интересовало, кроме проказ и шалостей. Но было одно, что Глеб знал четко: в семье нет денег, у всех друзей были компьютеры, у кого-то мобильники или приставки. А у него рваные кеды, а у мамы старые сапоги, подошву она клеила не раз «Моментом», а молния держалась на скрепке. Обычной канцелярской скрепке. Как-то Елена оставила на столе красный, под крокодиловую кожу, кошелек.

Яркий, издалека приметный, мерцал и переливался кожаным боком на столе поверх бумаг. Глеб на перемене вышел со всеми из класса, учителя не было, он вернулся и вспотевшими руками открыл портмоне. В складках лежали две пятитысячные купюры. Он взял одну, сунул в карман, в этот момент в класс зашел друг. Сразу догадался в чем дело. И пригрозил, что все расскажет Елене Викторовне. Спорили и искали недолго, Глеб положил кошелек в карман в тот момент, когда прозвенел звонок. Послышался топот возвращающихся в класс детей. Он шепнул однокласснику, что будет ждать его в туалете.

В итоге с другом, тогда еще другом, поделили деньги. Кошелек Глеб принёс домой, мелочь выгреб, а остальное вручил маме, мол, нашел. Только не знал, что во внутреннем кармашке лежало фото учительницы. Три на четыре. Раньше многие носили снимки для документов, на всякий случай. Мама не сразу его обнаружила. Раньше пришла Елена Викторовна, потому что не было друзей у Глеба. Настоящих. Хороший друг бы уговорил не совершать преступление. А этот был пойман с поличным родителями. Вынудили признаться. Так мальчишка не только не сдержал слово, не сохранил секрет, а спихнул вину на Глеба. А деньги дал за молчание. Тот урок Глеб запомнил навсегда. Ноги были все синие, хрупкая мама рыдала и стегала сына скакалкой. Долго он обижался на нее за наказание. Не принято было в их семье учить жизни рукоприкладством. А сейчас, наверное, и сам бы так поступил. Или нет? Но обман нельзя делать секретом. Тем более учить врать ребенка. Вот что вынес Глеб сегодня. Он обнял Кирилла, вытер слезы, и сказал:

– Помни, самый твой верный друг сейчас и единственный человек, который всегда будет за тебя – это Лена. Не обижай ее. Она у тебя одна. Больше никто за тобой не пришел. Только она. Цени это. Она тебе сейчас ща всех, и за маму, и за папу. И не обманывай. У меня нет мамы, и нет такого близкого человека, как Лена, которому все могу рассказать. Все-все, понимаешь?

– Понимаю. Но у тебя тоже есть Лена, – его зеленые глаза покрылись золотистой рябью. Распахнулись широко. В отражении на секунду Глеб увидел себя. Мальчишкой. Таким же наивным и дерзким.

– Ну что, пойдем к Лене? Что делать, знаешь?

– Да! Окрошку кушать!

– Ну, тебе видней! – Глеб наклонился, подставив шею, – залезай, прокачу.

Кирилл тут же вскарабкался на плечи, вцепился в уши и уселся поудобнее, помогая ногами. Глеб взмок, разогнулся, и внаклонку минуя дверные проемы, вошел с юным жокеем на закорках в кухню. Лена в черном, точеная, грациозная, стояла спиной у окна. Повернулась и ахнула.

– Боже, Кирилл, откуда в тебе столько смелости взялось!? Слезай!

– она подошла ближе и помогла слезть мальчику. Усадила за стол. С улыбкой показала место у окна Глебу. Он тут же набросился на окрошку, облизываясь словно кот после каждой порции, отправленной в рот.

– Ох, как вкусно, ну, волшебница!

– Да, Лена волшебница, она умеет делать малюсенькие пельмешки. Приходи, дядя Глеб с Басей!

– Нет, без Баси, можно? – тут же вспыхнула Лена.

– Она тебе понравится, мам, она рыжая, а глаза зеленые. Ее отмыть только надо…

Лена не слушала, ей уже было неважно, какого цвета волосы и глаза у этой рыжей женщины, и почему ее надо отмыть. Замерли все звуки. И даже ее дыхание. Мальчик, тот, что стал ей бесценным даром судьбы, назвал мамой. Не тетей, не Леной… Мамой! Она побоялась спугнуть это мимолетное счастье. Лишь тихо сказала:

– Да, сынок!

Глеб одобрительно кивнул, глядя заговорщически на Кирилла. Потом он еще раз похвалил за стряпню и гостеприимство хозяйку, попросил с собой колбаски на ход ноги. Выскочил из квартиры, попрощавшись на ходу. Переживал, вдруг его несносная рыжая «женщина» сиденья погрызла или наделала кучек, скучая взаперти.

***

У подъезда выгрузил из машины пакеты, сумку, кошку, закрыл и поднялся на этаж. Как положено, первой запустил в квартиру Басю. Бросил вещи.

– Что, Бася, надо тебя отмыть?

Кошка, не реагируя, деловито направилась на кухню, обследовала заляпанный кетчупом пол, запрыгнула на подоконник, заставленный всяким хламом. Скинула пустую бутылку из-под коньяка. Глеб выругался: – Твою ж… Понял я, понял. Не пью больше.

Убрал осколки и пока Бася изучала заплесневелое содержимое тарелки на столешнице, фыркая и чихая, Глеб вспомнил, что нужно купить лоток и миски для сожительницы. Налил воды в блюдце, кис-кис, побежал в зоомагазин. Купил все необходимое, по совету продавца прихватил таблетки от глистов и кошачий шампунь. И рванул домой. У парадной поймал себя на мысли: «Сколько лет он не спешил домой? А вообще когда-нибудь хотел домой!? Никогда. А всего-то надо было завести кошку».

Отдышавшись в квартире и переодевшись, насыпал Басе корма в миску и завалился на диван. Включил телевизор. Только взял в руки смартфон, поправив подушки, пришло сообщение в вотсап от Лены:

«Спасибо, Кирилл рассказал про Басю. Прости за мою выходку. Придешь на день рождения? Через два дня будет у Оли, немного все сдвинулось из-за больницы. Приходи!»

«Приду», – ответил коротко Глеб.

»«Отмой Басю

«О, чуть не забыл. Я рад, что мы можем снова общаться»

«Нам надо поговорить серьезно. Но не сегодня»

«Хорошо, береги Кирюху»

***

День рождения прошел весело. Лелишна постаралась. Не испортил веселья даже визит Мишки с женой. Они подарили Кирюше удочку, настоящую, чему тот был несказанно рад. Марина и Лена нашли общий язык, будто прошлое и мужчина их не разделяли, а связывали. Мишка предложил Лене помощь на первых порах, и заявил – если нужны консультация, юристы, чтобы обращалась без раздумий.

Лелишна пригласила и клоунов, и артистов театра, и подружек с детьми. Глеб ни за что, в прошлой жизни, не посетил бы подобное празднество даже на пять минут. А тут сидел и подпевал артистам вместе с детьми за праздничным столом «От улыбки станет всем светлей…»

Когда гости разошлись, Леля поделилась с братом, что по четвергам у нее будет благотворительный обед для местных пенсионеров.

– Для бомжей тоже?

– В жизни всякое бывает.

– Заразу потащат, сделай одноразовые контейнеры и выдавай с черного хода. Иначе СЭС тебя быстро прикроет.

– Я решу, братишка.

– Решит она, если хочешь мое мнение, я – против.

– Недавно ты был против детей, особенно чужих, – сестра обняла сзади за шею сидящего на стуле брата. И поцеловала в щеку. А Глеб почувствовал, как в этот момент вспыхнуло его лицо пунцом.

Мишка вернулся в кафе, посадив Марину и Лену с Кириллом на такси.

– Слушай, Глеб, а я че подумал. Зря время чтобы не терять, тут же рядом, прогуляемся до Уделки.

– В парк собрались? – удивилась Оля.

– Ну да, на турники, – Глеб подмигнул незаметно другу. – Кому-то не помешает вспомнить молодость. Он постучал по животу Мишки. Тот заливисто посмеялся.

Глава 12

По обе стороны выщербленной аллеи тянулись беспорядочные ряды. Мишка затормозил у лотка с картинами. Глеб пошутил:

– Налетай, торопись. Покупай живопИсь.

Друг взял холст в кособоком подрамнике. Тут же подлетел продавец в растянутой футболке с гербом СССР во всю грудь. Глеб пригляделся, молот обтрепался, а пшеница колосилась, трепыхалась на красной ткани.

– Репин, репринт, – торговец грязной тряпкой смахнул пыль с полежалого пейзажа.

– Мишка, не ведись, это ж по номерам картина. Я тебе такую сам нарисую. Положь.

– Ты ни хрена не понимаешь, дружище! Сколько? – Мишка протянул мужичку, прической напоминающего домовенка Кузю пятихатку. – Хватит? – не дождавшись ответа, спросил. – Ты тут давно работаешь?

– Почти десять лет, вот на этом самом месте. А у меня еще, смотри, что есть. Не интересует? Кузя исчез в контейнере за прилавком и вышел с резной фляжкой.

– Серебро восемьдесят четвертой пробы. Карл Верлин, на секундочку, единственный экземпляр. Дата – вот тут, видите, тысяча восемьсот семьдесят седьмой год. Двойная пробка. Сделан в Петербурге. Отдам по сходной цене.

– Да ты посмотри, откуда он знает, что я фляжки коллекционирую. Да ты Мессинг прям.

Кузя засмущался и примял торчащие как у мандрила пакли на голове и, опустив взгляд, вкрадчиво произнес: – Семь тыщ, любезный. Только для вас

– А для других по чем? Скажем, для родных и близких? – также тихо, чуть наклонясь к торгашу, уточнил Мишка.

– А для других не продается. Ценителей истинных мало. Таких… Как вы.

Глеб толкнул Мишку в бок: – Ты че реально фляжки собираешь? Во, даешь!

Банкир посмотрел на друга, будто вот-вот ударит. Скривил рожу, как боксеры перед важным раундом, запугивая противника. И сообщил Кузе: – Беру. Щас еще че- нибудь присмотрю у тебя. Скажи, а тут зимой бабка ходила в чалме с вуалью. В конце рядов стояла у выхода. Не видел?

– Хм-м-м, а ты посмотри еще, рог у меня есть, марала, сабля уланская, офицерская, между прочим. Тыща девятьсот тридцать четвертый. Ножны не сохранились. Интересует? Дешево отдам!

– Слушай, интересует. Я тебе еще и доплачу. Про бабку давай вначале обсудим.

– Была. Зимой еще была.

– Во-о-от, про бабку, где живет, знаешь?

– Знаю, чего же не знать. Наши ходили к ней. В общем, как это сказать, кинули ее. Она все распродавала, думала, переедет в деревню. А деньги ей надо было на что-то. Все подписала. Вещи собрала, обещали с переездом помочь. Она весь хлам перед этим носила, продавала, альбомы, фотографии, посуду. А потом – раз. И пропала. Ну только вы, это, саблю-то купите? И никому не говорите. А то нас подтянут. Никому неприятности эти не нужны.

– А не говорила, в какую деревню поедет?

– Вывезли ее, а куда не знаем. Больше не видали

– А тут один ходил, похожий на этого, как его… – Глеб почесал подбородок, силясь вспомнить. – А-а, этот, Хэллбой, точно, морда у него такая…

– Как же, Рупор, да, в отпуску.

– Рупор, Хэллбой, куда я, попал, – Мишка манерно закрыл лицо рукой. – Нам он зачем? – повернулся к другу.

– Так он подводил знакомиться одного, такого шарнирного, тот был у нее дома. У бабки этой. Если найти его, можно адрес узнать, походить, поспрашивать соседей. Вдруг, кто что знает.

– Мысль верная. А помнишь его?

– Да нет. Зима была, все закутанные. Помню несло от него за версту перегаром и лицо такое… Как от ветрянки в шрамах.

Кузя исчез в контейнере и вынес финку. Чем-то гремел, двигал ящики на полках, переставлял, снимал. Вышел с загадочной улыбкой к прилавку.

– Вот, вещица. Арестантская финка, рукоять инкрустированная. Для ценителей, сами понимаете. Недорого отдам.

– Зачем оно нам? – не выдержал Глеб, скривившись. – Зековские приблуды.

– Вот Насос, про которого вы изволили рассказывать, очень хотел у себя ее иметь. А денег не платил. Я отходил, даже спереть пытался. То ли такая же была, или память о ком. Не мое дело. За эту финку он вам вашу Графиню из-под земли достанет.