Пропавший без вести
Он потянулся было, вдохнул аромат ее тела, коснулся щекой шелковых волос, прикрыл на миг глаза… Лена отстранилась, а он опомнился. В паху потеплело, сердце затрепыхалось, лоб покрылся испариной, но она встала. И Глеб почувствовал усталость.
– Давай останемся на выходные? – вместо привычных пошлостей, которые он в таких ситуациях сказал бы другой, почти прошептал.
– Я хочу тебе многое рассказать.
– Я не против, Кирюше здесь нравится. Пойду приготовлю ужин. И да, мы же еще кого-то ждем? – Лена задорно подмигнула.
Глеб застыл, будто его обмазали глиной. Глина потрескалась, цепляясь за волоски, кусками спадала, покалывая, царапая кожу, и обнажая суть. Обнажая его душу. Он наконец мог быть собой, не играя и притворяясь, с женщиной. И да, Глеб хотел с ней ужинать, завтракать, просыпаться вместе и не расставаться. Зачем расставаться с той, что тоже никого не изображает.
Таисия не вернулась. Вечером, когда Кирилл наигрался в шалаше, построенном Глебом на участке, и уснул в доме с кошкой, парочка устроилась возле костра. Укутавшись в пледы, сидя на чурбаках, они долго разговаривали. Обо всем. О детстве, школе, матери Лены и его, о бабе Кате и ее пропашем без вести муже. И вновь появившейся в жизни брата и сестры Смирновых – бабке Таисии. Графине де Монсоро, как прозвала ее Лена. К ней между ними быстро приклеилось это прозвище. Лена пообещала помочь, в архиве остались знакомства. Для этого попросила изучить письма. Глеб подумал немного и решил отношения начать, а у них все только начиналось, он это чувствовал, избегая недомолвок и тайн. С чистого листа. И пообещал по возвращении отдать бумаги, с уговором, что Лелишне, пока не узнают хоть что-то конкретное, ничего не говорить.
Ночью черничного цвета неба заморосило. Вино допито, шашлык съеден. Глеб приобнял Лену, она не противилась, поцеловала его в щеку, он почувствовал влагу на ее лице.
– Пошли в дом, – почти простонал ей в ухо, обдав жаром дыхания шею.
– Пойдем, – девушка взяла его за руку, увлекая за собой.
Глеб ликовал, как легко с ней. Понятно. Тепло.
Но в гостиной Лена скинула плед и показала на раздвинутую старую тахту у окна, под днищем которой лежали кирпичи. Она успела ее застелить и даже притащить из машины подушку. Махнула рукой, и взбежала по лестнице, хихикая:
– Спокойной ночи, милый. Сладких снов, – последнюю фразу пропела, растягивая слова.
Ох, как же с ней трудно. Глеб чертыхнулся и поблагодарил небеса, за то что Лена поступила именно так. Это моя женщина. Только моя.
Графиня де Монсоро не явилась и утром. Глеб дошел до соседки, баб Зины. Но на калитке висел замок. Тоже уехала. Черт, вот не везет.
Не дожидаясь воскресных вечерних пробок, выдвинулись из деревни днем. Всю дорогу Лена загадочно улыбалась, а Глеб не сводил с нее глаз. Она не смущалась, но румянец не спадал с ее бархатистых смуглых щек. Он любовался ее волнистыми длинными смоляными волосами и тонкими пальцами, которыми она их то и дело поправляла локоны.
Моя, только моя. Скажи, дебил, хоть намекни об этом. Но он робел как школьник, и ловил ее лисий взгляд из-под темных ресниц, похожих на беличьи кисточки.
Она что-то рассказывала про путешествие в Гималаи, про шоу огней, про подругу, которая пропала на высоте три тысячи метров над уровнем моря, про основную позу в йоге – позу горы. А он слушал и не слышал, наслаждаясь звуком ее мелодичного голоса. Глеб уже знал, – с ней никогда не будет скучно.
Влюбился. Да нет, конечно. С Леной хорошо вместе, и врозь плохо. Он этого еще не ощущал, но знал, что будет как мальчишка ждать с нетерпением следующей встречи. Она точно будет. Их связывает сын и тайна. Этого уже достаточно. Лишь бы я все не испортил. В этом – мастер.
Вернулись домой в ночи. Глеб помог выгрузить вещи и занести в квартиру. Чмокнул сына. Поблагодарил Лену за выходные. Она приподнялась на цыпочки и неожиданно поцеловала в губы.
Хочет, чтобы остался? В паху с новой силой запекло, зажгло, затвердело. Но Лена открыла дверь и выпихнула его, снова посмеиваясь.
– Легкой дороги и сладких снов. Жду тебя завтра с бумагами.
Да уж, сны будут точно сладкими. А похмелье не очень…
***
На следующий вечер Глеб обошел три цветочных. Лена несколько раз упоминала, что любит пионы. Но флористы заявляют – невыгодный товар. Дорогой в доставке и в цене, быстро увядающий, короткосезонный. Посоветовали рынок. Рынки, как и блошки Глеб терпеть не мог, толчея, карманники, базар – пережиток прошлого. До сих пор джинсы, вон, на картонке мерят. Хорошо, что лето. Он пробрался среди вещевых палаток, обогнул павильоны, и навес с продуктовыми рядами и вышел на небольшую площадку
Цветоводы проплаченные торговали со столов, бабули с корнями хрена, пучками укропа, банками с разносолами и садовыми цветами – с ведер, ящиков, картонных коробов. Кто во что горазд. Глеб окинул взглядом фермерский островок. Пионов нет. Подошел к мужичку с грибами на фанерном листе, уточнил, не доверяя своему зоркому глазу. Дед в брезентовой штормовке и кирзачах махнул рукой на выход, мол, там была одна. Кукухнутая. Говорят, цветы с кладбища таскает и продает. Глеб слыхал, что бомжи промышляли этим бизнесом, но еще в 90-е. Вроде у бабок пенсия приличная. Как новости не включишь, все какого-то пенсионера на три лимона, а то и пять мошенники развели. Он ускорился к выходу.
Ее он увидел издалека. Сначала думал, засела в мыслях, вот и чудится. Подошел ближе. Точно… Графиня де Монсоро, собственной персоной. В бежевом плаще с мужского плеча, шапка вязаная с вуалью, такие модны были пару лет назад, школьницы их таскали по весне. Комично, шерстяной головной убор лыжника и пришпандоренная к макушке сетка воланами. Ох уж эти законодатели моды китайские. Стоит, в перчатках, чего она зимой и летом в перчатках, мерзнет что ли. На обувной коробке у Графини газетка. На пожелтевшей, пошедшей волной, бумаге гвоздики с переломанными стеблями, розы, пожухшие пионы. Вид у бабки жалкий, а выражение лица гордячки. Ну как же, голубая кровь.
Глеб подошел с тыла, боясь спугнуть.
– Ну здрасьте …
Глава 14
– Здравствуй, как ты на деда своего похож, – заслезились глаза бабки. Опустила Таисия взгляд, стоит, трясется будто старый скотч в деревянной фрамуге, от каждого сквозняка подрагивает.
Упали пионы на асфальт, цикламеновые лепестки рассыпались под ногами, недолговечная жизнь у красоты. В отличие от памяти человеческой. Ее как цветок – не срежешь, не вырвешь с корнем
«Трясётся гордая когда-то графиня», подумал Глеб, – «не от холода, на душе ее, видать, зябко. Догнало ее прошлое, сколько не прячься».
– Я все знаю, пойдем домой, – он взял ее под локоть и повел к выходу.
– Осуждаешь меня, понимаю. А жалеть не надо! – откуда только силы взялись у этого «сухостоя». Выдернула руку, отпрянула, и просеменила в противоположную сторону. Глеб быстро нагнал.
– Все, хватит, набегалась. Расскажешь все, и иди куда хочешь! Натворили вы дел с бабой Катей, а нам, что? Живи с этим! Ну уж нет, пойдем, я сказал. И давай, без фокусов. Да и жить тебе негде.
Графиня сверкнула глазами, нахмурила седые брови, побелела, спала кровь с лица. Сползая вниз, потянулась рука ее к карману плаща. Глеб подумал, таблетка. Придержал, дал возможность выпить лекарство. Бабка со змеиной ловкостью засунула его в рот и тут повалилась наземь как мешок картошки. Задрыгала ногами, руками, выгнулась дугой. Изо рта повалила густая пена. Глеб почему-то в этот момент вспомнил пенную дискотеку в Кемере, неестественно смотрелись эти выделения на синих сморщенных губах.
Глеб поискал пульс. Не слышно, или он не знает, как его щупать. Закричал, когда отступил шок. Подбежали люди. Графиня не шевелилась. Он вызвал скорую, сообщили, что медицинская помощь подоспеет не раньше, чем через полчаса. Глеб терял самообладание, метался по рынку. Кто-то выкрикнул, что нужна аптечка. Он вспомнил, что контейнер с медикаментами в машине. Попросил присмотреть за бабкой и метнулся к машине.
Красный, взъерошенный, запыхавшийся вернулся. И подумал, что спит. Даже ущипнул себя за ухо, лишь бы проснуться. Торгаши были заняты своими делами. Там, где только что лежала графиня валялись растерзанные пионы, поломанные гвоздики алели рядом с газеткой.
А бабка исчезла. Растворилась как предрассветный туман. Неужели все это была постанова. Обвели вокруг пальца? Зачем? Чего она боится? Его боится, родного внука? Бред.
Глеб позвонил Мишке. Потому что вечером Лена ждала его с документами. А половина писем была у друга. Теперь он точно не оставит это дело и доведет до конца. Не на того напала, бабуля.
Глава 15
Мишка ответил каким-то странным, масляным голосом. Глеб поначалу подумал, что тот пьян. Но по сумбурным восторженным ответам понял, – у него будет сын. Сначала радовался новости, а потом пил «Морозовку», бабка научила. Глеб чуть не подавился орбитом, предположив, что друга уволили и он закидывается с горя неизвестного происхождения настойками. Но Мишка долго рассказывал Глебу, какое чудесное успокоительное – эта микстура и как ее делать.
– Берешь двадцать капель настойки пиона, двадцать капель экстракта валерианы, пятнадцать пустырника, туда капель десять валокордина, но можно без него, и три раза в день. Крутая вещь, я тебе скажу! Никаких афобазолов не надо.
– А от чего успокаиваешься-то, не понял?
– Так Маринку в больницу положили, у нее же этот, отрицательный резус-фактор. Надо пообследоваться, держать руку на пульсе. Мандражирую я, понимаешь?
– Не понимаю, брат. Она же под присмотром.
– Так опасно это, вдруг что…
– Не каркай и все будет ок. Кто из вас беременный, че то не понял.
На том конце связи Глеб услышал нервный смешок.
– Я заеду. Может, лучше чего покрепче Морозовки?
– Не, в другой раз, после … Ну ты понял. Тьфу-тьфу.
– Ну ты даешь. Тебе бубен надо привезти по ходу. Что-то ты на нервах слишком мнительный стал, сны вещие еще не видел? Карты не раскидывал? Или че там делают эти оракулы?
– Шоу Петросяна отдыхает, ха-ха, когда охомутают тебя, посмотрю. Давай, ноги в руки, жду. Дочитал же я.
– О-о, я как раз по этому поводу и звоню. Видел Графиню, сбежала во второй раз. Откуда столько прыти под сто лет. Тоже, видать, твою Морозовку употребляет.
В квартире Симоновых в отсутствие хозяйки царил бардак. Глеб до этого не бывал в новой, двухэтажной квартире друга. Гостиная в сиреневых тонах напоминала пиратское судно после дележа награбленного. Кругом валялись шмотки, вперемешку, мужские, женские, покрывала, одеяла, рассыпана мелочь по полу, какие-то пакеты, хрустальные вазы на полу в ряд, расхристанные картонные коробки, подушки. И посреди этого хаоса небритый Мишка с нечёсаными патлами, вьющимися с детства, непослушными.
Мишка всегда ходил в кепке, и Глеб предположить не мог, что волосы друга почти до плеч. Синяки под глазами, рваная футболка, похудевший. Смешно смотрелись белые волосатые ноги, выглядывающие из семейных трусов.
– Здаров. Да уж, семейная жизнь тебе не на пользу. Ты че тут устроил?
– Да, Маринка попросила бандаж найти. Не хотел ее нервировать, понимаешь, но блин, я не знаю, где он. И даже как выглядит, не знаю.
– А купить не легче?
– Нет, она сказала этот под ее размер, специальный какой-то. Вот… Ищу.
– В вазах смотрел? – Глеб поднял квадратный хрустальный сосуд, и демонстративно заглянул, сдерживая смех.
– Да пошел ты, – Мишка вырвал из рук друга вазу и кинул на разложенный диван.
– Короче, пойдем на кухню, чаю попьем.
Мишка повернулся резко и схватился за спину. Сжался, поник, скривился и застыл в позе «зю».
– Спина?
– Да, прихватило, пока Маринке вещи собирал в больницу. Хрен че тут найдешь без нее.
– А я думал, похудел, а он утяжки носит.
Мишка с трудом разогнулся, кряхтя как вскрывающийся ледоколом припай. И вылупил глаза на гостя.
Глеб приподнял Мишкину футболку: – А это что?
– Это пояс от радикулита.
– Дурак ты и не лечишься. Это и есть бандаж. Лелишна моя такой же носила.
– Тьфу ты, анчоус я пушистый. Дериглаз недоделанный.
– Чего-о-о? – Глеб рассмеялся до слёз.
– Маринка запретила матом ругаться. Ребёнок все слышит. Типа отрицательная энергия.
– Ну норм. Поздравляю! Просветлённым скоро станешь. Пошли, анчоус лохматый, расскажешь, что нарыл.
Аромат травяного чая окутал уютную кухню. Друзья уселись за круглым столом под навесной лампой, с торшером из деревянных прутьев на длинном жгуте. Мишка подвинул пузатую кружку с напитком Глебу. Выложил печенья на тарелку. Из навесного шкафа достал письма в прозрачном пакете, положил на стол, и открыл балконную дверь.
– Покурю. Пока хозяйки нет дома.
Он вставил стик в держатель, подождал пока устройство перестанет моргать и затянулся. Прокашлялся.
– А я бросил.
– А я тоже. Обещал Маринке. И вот пока ее нет – все бросаю.
– Ну вот и брось, на фига.
– Думать помогает. Вот смотри, короче, что я понял. Твоего деда спас немец, дружок Графини. Демьян, когда бежал из окружения, попал под обстрел. С ним был врач. Доктора сильно ранило, когда переплывали реку на ту сторону, твой дед его оставил в лесу. Кровью истекал, типа, не жилец, говорит, знаю то да се, мол, я – врач, и старше по званию. Беги, приказ – выжить и сообщить нашим, где немцы. А в ночи уже дело было. Он не понял, как опять на стороне немцев оказался. Добрался до дороги. Залёг в поле и лежал до утра.
Из проезжающих машин постоянно слышал немецкую речь. И все думал, как через открытое поле – как на ладони все видно. Повезло, что лето засушливое. Он в кустах притаился и ждал. Увидел трофейный джип, он так назвал Кюбельваген. Я порылся, на них в войну младшие офицеры немецкие или разведка ездили. Могли крутых офицеров сопровождать такие тачки. Их выпускали до 1945-го, в переводе значит лоханка из-за сидений как тазик. Автомобиль легкий, маневренный. Поэтому старались наши их затрофеить.
В общем, за этим «Хюгелем» с фрицами ехал Мерс. Дед сразу сообразил, важная птица. Сопровождают. И тут «Хюгель» притормозил, напротив тех кустов, где он прятался. Двое вышли отлить видать, заходят за кусты. И глаза в глаза смотрят друг другу. Прикинь, ситуация. Я бы обделался. Фриц молодой совсем раньше опомнился. Дал очередью. Мимо. Дед и кинулся на него. А тут второй. А эти возятся, катаются по траве. Тот стрелять не решился. В драке сверху Демьян оказался и помнит только боль между лопаток, пишет, будто душу кто вытащил и прополоскал, отключился. И темнота.
– Охренеть, да тут на книгу тянет история!
– Подожди, дальше самое интересное…
– Ну, не тяни. В общем, сознание когда вернулось, слышит крик. А он разведчиком был, поднатаскался в языке.
Орёт, офицеришка, видать. Кто разрешил останавливаться, продолжать движение. Демьян мертвым прикинулся, лежит, дышать боится. Ну его ногой пару раз кто-то ткнул, перезарядил, хотел добить. Услышал женский голос. Та умоляла не издеваться над мертвым. Голос такой ангельский, теплый, мол, навсегда запомнил. Она наклонилась над ним, и он почуял запах фиалки, и долго преследовал его этот аромат. Сначала думал, умер, и это ангел ему шепчет на чисто русском: «потерпи, миленький, я приду». Как дуновение ветерка типа и исчезла. Когда звуки стихли, глаза открыл, боль нестерпимая, в руке фляжка. Открыл, там вода. Нагрелась уже. Вот на этой воде и продержался до ночи. То терял сознание, то возвращался. Когда очнулся, понял, что перебинтован, на лежаке, в подвале.
Глава 16
– Слушай, Мих, давай, ты тут поправляй здоровье, я пойду. Сам дочитаю. Маринке привет. Съезжу к Лене. Она же в архиве работала, помнишь?
– Смеешься? В моей памяти она – повелительница огня. Помнишь, поверила в себя и колесила с какими-то хиппи по городам, типа у них файер-шоу. Я ее в Москве и встретил, сначала офигел. Как она эти обручи крутила. Вылитая Зена.
– Кто?
– Ну эта, как ее, королева викингов. Фильмец был, а че норм такой фильм. И Зена эта в кожаных трусах и с луком, у-ух.
– Воинов, не викингов, – Глеб смеялся, согнувшись пополам. – Вот тебя несет. Клянусь, не знал, что она такой фигней страдала.
– Во-во, на одном из этих выступлений и встретились. Вспыхнула как спичка тогда. Все стоят, ну ты знаешь. Мгновение, я скинул куртку, и в газон ее лицом. Волосы тогда обгорели, лицо немного. Я тогда всех поднял, пластику ей делали. Стала лучше, чем прежде.
– Это точно. Я даже не сразу ее признал.
– Я понял, что у вас с ней движения, прав?
Глеб посерьезнел. Испытующе посмотрел на друга.
– Тебе правду или то, что ты хочешь услышать?
– Да брось ты эти свои закидоны, как есть, – Мишка встал и достал из навесного шкафа бутылку текилы. Поднял ее вверх, многозначительно подняв брови. Отчего напомнил в этот момент гайдаевского героя Моргунова.
– Да иди ты, день на дворе. Убирай! В общем… Чаю налей. Она мне нравится. И я теперь не сунул-вынул-пошел, отец, вроде.
– Э-э, без вроде, документ есть. Да и с ней мутить не обязательно, девке жизнь портить. Я тебя знаю. Вечно не определившийся
– Определился. Но…
– Ну в полтинник поздно будет «но» твои обсуждать, да и не запрягал, – Мишка уже мерил шагами кухню, размером с его автомастерскую, прикинул, метров под тридцать. Но промолчал.
– Понимаешь, я никогда не был в отношениях. Это пипец как напрягает. Где был, куда идешь, что подаришь, не так ешь, че на ту крашенную посмотрел. Думаешь, с ней будет иначе?
– Не думаю, знаю. Вы подходите друг другу, ты тормоз, она – огонь. Мишка подошел и похлопал Глеба по плечу. – Не бзди. Но если не готов, на берегу все скажи, как есть.
Глеб взглянул другу в глаза и почувствовал в этот момент себя школьником-второгодником. Тридцать восемь лет им обоим. А какие разные. Если бы не свалившийся на голову сын… Глеба устраивала его жизнь до. Или сам себя в этом убедил, пока не встретил Лену. Но основание ли для продолжения – неуемная тяга к женщине? Ему нужно было время.
Но приятелю не озвучил и эту мысль. Знал, что тот скажет. Времени уже нет.
Мальчику не нужен воскресный папа. Глеб с сестрой росли без отца. Ничего хорошего. Но и ничего плохого. Матери было тяжело – это факт.
Глеб сразу засобирался. Попросил Мишку отдать письма и направился к выходу.
Мишка высказался на прощание одной из фразочек, которые он использовал надо и не надо. Откуда в его памяти все это помещается?
– Узнаю брата Колю…
– Бывай здоров, великий комбинатор, – Глеб протянул руку, и дернул друга на себя. Они так, по-братски, не обнимались с юности.
***
Глеб следующие сутки не смог дозвониться до Лены. Почувствовав неладное, отправился к ней без приглашения. Забыв о цветах и других атрибутах конфетно-букетного периода.
Дверь открыл Кирилл. С криками: «Папа пришел!» обнял его колени. По спине Глеба пробежали мурашки и застыли где-то на уровне лопаток, внутри разлилось тепло, будто в мороз на зимней рыбалке хлопнул рюмку коньяка. Вспомнил вдруг, как в детстве с отцом отправился на подледную рыбалку. Не послушался, отошел в сторону, пока отец рассматривал увлеченно улов. И угодил в полынью. Чуть не утонул. Отец, не раздумывая, бросился спасать, только успев скинуть унты и бушлат. Потом напоил его жгучим мерзким напитком с запахом клопов. И нес его полураздетый, в носках, до машины. Эх, батя, батя. После этого случая он долго болел, вроде оклемался. Но инфаркт догнал. Потом инсульт. Мать сделала все возможное, чтобы Глеб не чувствовал себя виноватым в преждевременной смерти отца. Но он чувствовал. Винил себя. И конечно, хотел бы стать хорошим папой Кириллу.
– Привет, малыш, – он подхватил его на руки и поцеловал. – Носики-носики. Они потерлись носами. Это стало их традицией. Приветствие эскимосов.
– Носики-носики, – повторил Кирилл. И обнял Глеба за шею. – Мы пойдем гулять? А то мама заболела.
– Вот те на. А что же она ничего не сказала, не позвонила?
Из комнаты послышался надсадный кашель.
Глеб опустил мальчика и заглянул в спальню Лены.
– Что случилось? – раскрасневшаяся девушка лежала под двумя одеялами. Длинные спутавшиеся волосы разметались по подушке. На тумбочке возле кровати стояло множество пустых кружек.
– О, милая, да у тебя температура! Надо врача!
– Уже получше, вчера свалилась. Резко. Вирус, сама не пойму, где подхватила. Не хотела врача вызывать, будут спрашивать, есть с кем ребенка оставить. Опять тебя дергать. Не пускай его в комнату.
Все лицо ее покрылось нездоровой испариной, глаза блестели, говорила с одышкой. Глеб вернулся в коридор, снял куртку, обувь, прошел на кухню. Там творился хаос. Кирилл без присмотра устроил там мукомольный завод. По полу рассыпана мука всех видов, кукурузная, пшеничная, льняная, кругом валялись мякиши желтого, мышиного и белого цвета, стояли миски с водой, в них же плавали человечки из конструктора. Мальчик загадочно улыбнулся и доложил: – Это мой ресторан!
– А-а, ну я так и понял! Как называется?
– Мама, конечно.
– Вот я не сообразительный, сразу мог догадаться, – Глеб взял швабру и расчистил путь к столу с чайником. – Давай, мы сейчас все уберем, а то врач приедет и нам попадет. Больные должны содержаться в чистоте. А ресторан у нас уже есть. Я тебя туда отвезу, а тетя Оля тебя покормит. Хорошо?
Вдвоем они быстро навели порядок в квартире. Глеб напоил Лену чаем, нашел в шкафу сменную одежду и белье. Перестелил постель. Уложил ее, пока Кирилл смотрел мультики в ноутбуке. И сидел возле кровати, гладя ее по волосам, пока не пришел врач.
Медик послушал ее, осмотрел, определил специальным приборчиком сатурацию и велел собрать Лену в больницу. Сообщив предварительный диагноз: «пневмония».
Кирилл заплакал, услышав, что маму забирают. Глеб не знал, кого успокаивать. Растерялся. Запаниковал. Лена рыдала, умоляла оставить ее дома. Доктор и медсестра были непреклонны. Глеб взял себя в руки, одел Лену в спортивный костюм, кинул в пакет тапки, полотенце, зубную щетку без пасты, стакан, паспорт, который с трудом нашел в ее документах. И пообещал все остальное привезти. Встать она не смогла, настолько ослабла. Он нес ее на руках до автомобиля скорой помощи по лестнице. Лена кашляла через каждое всхлипывание и шептала, чтобы лучше следил за сыном. Что она очень боится. И не хочет умирать.
– Ты не умрешь, глупышка! Все будет хорошо! – руки его тряслись. Не от тяжести. Лена весила от силы пятьдесят килограмм. Его колотило от страха за другого человека. Впервые. Колошматило так, будто сам бился в горячке. Он боялся потерять женщину.
Глава 17
Глеб собрал Кирилла, уточнил, в кафе ли сестра, и отправился показывать сыну настоящий ресторан изнутри. Чтобы как-то переключить его внимание с болезни и отсутствия матери. Только дети умеют быстро забывать плохое, и верить, что добро всегда победит зло. Глеб думал, пока ехали, что хотел бы он вернуть эту детскую веру в чудеса хотя бы на день. Перед поездкой обучил сына задавать свои неудобные вопросы Алисе. У Глеба на них ответов не было. Зачем заводят много детей, ранешние дети родителям надоедают? Что такое время? А почему взрослым все можно? Почему собаки лают, а кошки мяукают? Кто придумал слова, Бог? Многие его вопросы вообще казались Глебу не детскими.
Когда подъехали со двора к кафе Лелишны, Глеб вспомнил, увидев очередь, что сегодня четверг. Да, черт возьми, долбаный четверг. День, когда со двора бездомным подают обед в пластмассовых контейнерах. Вереница разномастных пестрых человекоподобных выстроилась в очередь. Глеб хотел уже дать задний и придумать отговорку, почему сегодня в ресторане не рабочий день, но Лелишна, стоящая в дверях заведения увидела брата. Улыбнулась, помахав рукой.
– Ты знаешь эту тетю? – оторвал от кипящих в котле негодования мыслей Кирилл.
– Знаю, это моя сестра. Она думает, что делает большое дело, подкармливая бездельников.
– Но они же старые и уже не могут работать.
– Нет, сынок, они так плохо выглядят, некоторые даже ровесники мне. Ну, короче, это долго объяснять. Я не подаю попрошайкам. Нечего есть, пусть идут, не знаю, вагоны разгружают, полы моют.
– Наверное, у них что-то болит?
Глеб подумал, что не станет Кирилла сейчас загружать, подрастет, поймет.
– Выходи, пойдем с главного входа зайдем. Там тети Оли помощник, повар, накормит тебя.
Когда зашли в кафе, Глеба чуть не вывернуло. Из банкетного зала раздался гомон. Он заглянул, усадив мальчика на мягкий диван за столиком. Помещение провоняло запахом старости, смерти. Только в произведениях писателей от пожилых пахнет ладаном, сеном, прелой листвой и пирожками. Глеб не переносил на дух этот смрад, будто сам собирался оставаться вечно молодым.
Старики с удовольствием уплетали из одноразовых тарелок какую-то похлебку, бойко орудуя ложками. Перед каждым на столе дожидались стакан компота и булочка. Глеб чертыхнулся, захлопнул дверь в банкетный зал и пошел на кухню. Хотя бы тут пахло, как и должно: тушеной капустой, жареным мясом, специями, отдаленно ванилином и лимонной цедрой. Раскрасневшийся помощник повара месил тесто, на плитах закипали огромные кастрюли с борщом. Шеф, Игнат Палыч, помешивал суп огромной ложкой. Переходя от одной емкости к другой, что-то мурлыча под нос.