Босиком в саду камней 4

Наши дни…

– Открой же глаза, Катюша! Ты пришла в себя, у тебя веки дрожат! Ну, пожалуйста! Открой, родная! Ты же можешь!

Голос мамин. Снова сон? Мне страшно. Я знаю, что могу. Но не хочу. Совсем не хочу.

Я хочу остаться в том, придуманном мире, который долгое время был моим убежищем. Моей жизнью взамен той, которая почти оборвалась. Если бы не это, я бы давно сошла с ума. Но мой молодой и здоровый организм, выстоял.

Я пришла в себя.

Мамино лицо, как в тумане. Это слезы, которые льются из моих глаз, отвыкших от любого света. Даже тусклого ночного. Они ведь долгое время были закрыты.

Долго это сколько?

– Очнулась? Невероятно!

А это уже, похоже, врач. Перед глазами белое пятно: халат. Лица пока не могу разглядеть, но если судить по голосу, мой лечащий врач еще не старый.

Его позвали, как только приборы, которыми я облеплена и обставлена со всех сторон, показали динамику. Мне в глаз светят фонариком.

– Реакции в норме. Как ты себя чувствуешь, Катя?

– Что… со мной… было? – Я, будто камни во рту ворочаю.

Язык сухой, горло тоже ссохлось. Сколько же я молчала?

– Ты была в коме. Хотя, твое состояние по-другому называется с точки зрения медицины. То, в котором ты просуществовала три с лишним месяца.

Всего три месяца?! Я же прожила за это время двадцать лет! В том, другом мире!

– Ккккак? – стараюсь не заикаться. Но мысль свою выразить еще не могу. Хорошо, что мой врач понимает все с полуслова.

– Синдром запертого человека. Причем, первая стадия, самая тяжелая. Ты не подавала признаков жизни. Удивительно, как ты вообще выжила.

Как выжила? У меня была персональная святая и ангел-хранитель. Был Лин. Были дети. Обязанности. Целый мир, настолько интересный, что я изо всех сил цеплялась за жизнь.

Я любила, страдала, придумывала себе неодолимые препятствия и без колебаний бросалась в бой. Как говаривала моя бабушка: болит, значит, живет.

Я не придумала себе уголок рая, где можно безмятежно наслаждаться негой и покоем. Там бы я и загнулась. Смирилась со своей участью. И уплыла бы на белом облаке в небытие.

А я выжила. Но как же мне больно теперь! Не только голова, но и душа разбита в кровь. В этой реальности я инвалид. Хоть врач и сказал:

– Ты относительно недолго была в коме. Три месяца, не года ведь. Прогноз благоприятный.

– Благоприятный насколько? Черепно-мозговая травма, да? И что я себе отбила? Какую часть мозга?

Мне все еще трудно говорить. Хотя прошло уже несколько дней, как я очнулась.

– Ходить ты будешь, – он отводит глаза.

– А еще что смогу делать?

– Жить.

– А качество этой жизни? Мне всего двадцать пять.

– Все будет зависеть от тебя.

– Я детей хочу. Работу нормальную. Не лежачую. Пока у меня никакой нет.

– Ты тяжело больна.

– Группу дадите?

– Пока да.

– Спасибочки. Не первую, это понятно. Но на вторую могу рассчитывать. И на пенсию. Когда меня выпишут?

– Тебя надо понаблюдать.

– Диссертацию пишете?

– Ну, зачем ты так? Хотя твой случай уникальный. Ты ведь мне расскажешь?

– Как выжила? Я же сказала: придумала мир, в который переселила свое сознание. И прожила там двадцать с лишним лет.

– Сколько?!

– Почти состарилась. Двух детей родила. Замуж вышла.

Кстати… Здесь-то я тоже замужем! Но у моей постели только родители. Подружки заходили, с бывшей работы. Вряд ли я на нее вернусь. Но их пока не пустили.

Ко мне в реанимацию можно только ближайшим родственникам. Сказали: вот переведут в обычную палату…

Но муж-то, он ближайший!

– Мама, а где Игорь?

– Он… в командировке.

– Я могу ему позвонить? Дай мне, пожалуйста, телефон.

– Там связи нет.

– Игорь что, в Гималаях? Работу поменял? Раньше его не посылали в командировки даже в ближайшее Подмосковье. И кем же он устроился в Гималаях? Медведем, туристов развлекать? Пусть позвонит мне сам. Поговорить надо.

– Он… очень занят.

– Ты можешь сказать мне правду. Я не расстроюсь. Молчишь? Хорошо, я скажу. Игорь не поверил, что я выживу. Или нет. Он этого испугался. Он же заставил меня сделать аборт. А тут жена – овощ. Это еще хуже, чем младенец. Ребенок вырастет, а вот жена-инвалид новое здоровье не отрастит. Игорь беспокоится, что нас теперь не разведут? Передай ему, что я не имею претензий. Он может сойтись с девушкой здоровой, которая будет готовить ему еду, убираться в квартире, мыть посуду. А я, как только мой статус изменится, сама подам на развод. Проблем никаких.

– А, может, не надо горячку пороть, Катюша? Муж все-таки. Вот окрепнешь, и я ему позвоню. Он тебя увидит… почти прежней.

– Он сильно испугался? Когда я выжила?

– Катя! Что ты такое говоришь?!

– Иди, мама, я устала. Спасибо за заботу. За то, что вернула меня. Тебе-то я нужна любая. Но сейчас я хочу отдохнуть.

Откидываюсь на подушки. Я и в самом деле слишком уж много сегодня говорила. А я еще такая слабенькая. С кровати не могу встать. Три месяца провалялась в своем саркофаге! Как там? Синдром запертого человека? Нехилый такой диагноз.

У меня еще и нога сломана, как врач сказал. Срослась, не срослась, ХЗ. Встать-то я не могу. За три месяца кость по любому срастается, но тут ведь человек был заперт сам в себе. На груди тоже повязка.

Дознаватель сказал, что вина за ДТП на пешеходе. Который пересекал дорогу уже на красный. Какой на фиг красный?! Оно моргало! Но тот, кто меня задавил, избежал уголовной ответственности. Даже в больницу не пришел. Что ж за карма такая?

Мама уходит. Отец работает с утра до ночи, он старается выкроить время для посещений, но я сказала, чтобы не рвался, дождался выходных. Еще и его жалостливый взгляд на себе ловить. Знаю, что хреново выгляжу. Лицо землистое, волосы серые, сальные, исхудала. Точнее, истаяла. Смерть с косой, и та краше.

Майские вечера меня убивают, небо лишь сереет, а по-настоящему темнеет поздно, и я не могу уснуть. Такое чувство, что на всю жизнь выдрыхлась. Ворочаюсь, стараясь свить гнездо из одеяла и пары подушек. Улечься поудобнее. И снова уйти в свой мир.

Как там Лин? Ах, да. Он же умер. Мы погибли, сорвавшись в пропасть…

Лииииин… С моих губ невольно срывается стон.

– Не спишь? Может, пить хочешь?

– Кто здесь?!

– Свои.

Я вижу в дверном проеме внушительную фигуру. Размером с весь этот проем. Кажись, мужик. Голос такой… сочный.

– Я войду? Можно?

– Как будто я могу тебе помешать.

Он медленно, слегка пошатываясь, подходит, берет с тумбочки стакан и наливает воду из пластиковой бутылки. А я силюсь разглядеть лицо ночного гостя. Голова у мужика забинтована. Волосы темные, те, что торчат поверх заляпанного бинта. Нос крупный, прямой, подбородок массивный, губы… такой знакомый изгиб, я не раз им любовалась.

У меня что, опять глюки?!

– Я сяду, можно? Хожу-то я еще не очень. Мне б табуреточку.

– Ты кто?!

Мужик плюхается на стул, и я невольно пугаюсь. Раздавит ведь казенную мебель своими габаритами! А он сует мне в руку стакан:

– Ты пей.

– Спасибо, – я машинально делаю глоток. – Ты хоть человек? Не плод моего больного воображения?

– Ага, человек. Из соседней палаты. Я к тебе каждый день хожу. То есть ходил. Пока ты без сознания лежала. Приоткрою дверь и смотрю. А сегодня набрался храбрости и решил познакомиться.

– Зачем ходил-то?

– А чтобы понять: мне хоть и хреново, но я все ж не овощ. Меня в нейрохирургию из Магнитогорска перевезли. У нас врачи не такие хорошие, как в Москве. Я тоже в реанимации валялся. Но недолго. И думал: лучше бы я умер.

– Хочешь на жизнь пожаловаться?

– Нет. Просто поговорить.

– Я Катя.

– Лихарев Иван.

– Кто?!

Лин Ван. Созвучно. Неужто это я его себе придумала?! Но как?! Нашарила своим помутненным сознанием в соседней палате?! И он откликнулся?!

– Я тебя видел когда был под наркозом. Мне две операции сделали, одну в Москве. Во, – он показывает на бинты. – Четыре часа в мозгах шарили. А я в это время с кем-то целовался. С тобой, похоже. Но ты была в каком-то чудном платье. И сам я почему-то мечом потом махал. Во глюки!

– Меня машина сбила, а тебя кто?

– Пашка Басмачов. Защитник бело-голубых. Я башкой о лед ударился, шлем слетел. Говорят, судороги были, а языком чуть не подавился. Игру, понятно, остановили.

– Игру?!

– Я хоккеист, форвард. Таранного типа.

– Понятно, что таранного.

В палате стало тесно. Лихарев огромен. Значит, в этой жизни мой князь хоккеист. Весело!

– Ну, рассказывай дальше, – вздыхаю я.

Нет, лучше не стало. Там с геометрией по-прежнему проблемы. И с пространственным воображением.

– А чего рассказывать? Я Пашку не виню, момент был игровой. Только моей карьере теперь конец. А я приглашение ждал. В Канаду. Я ж ничего больше не умею. Вот и думал: лучше бы я умер.

– Успеешь. Ты вот что… Помоги-ка мне сесть.

– А мне от зав отделением не влетит?

– Ты же вперся сюда? В палату к одинокой женщине. Не побоялся. Что не одетая. Что в домогательствах обвинят. А зав отделением боишься.

– Да я как-то об этом не подумал…

Думать это не твое, мы эти функции еще в прошлой жизни разделили, Лин! Господи, я вообще о чем?! Какой на фиг Лин! Это Лихарев Иван, форвард таранного типа! Вздыхаю:

– Не бойся, я пошутила. У меня больше половина функций еще не восстановилась. Так что я средний род. Просто хочу понять: ноги не держат, потому что ослабли, или это паралич? Я ведь в нейрохирургии?

– Точно.

– Давай, форвард. Подставь-ка мне могучее плечо. Сам-то не упадешь?

– Спрашиваешь! Я хожу еще плохо, но на ногах стою уверенно. Главное, чтобы голова не закружилась. Никак от этого не избавлюсь.

Это все равно, что прислониться к скале. Какой же он надежный! Я чувствую, как ноги подгибаются, но я их чувствую! Значит просто мышечная атрофия вследствие долгого лежания в бессознательном состоянии.

– Вы что ж творите-то?!

Нянечка. Полы пришла помыть. А тут цирк. Точнее, хоккей. Клюшка это я.

– Все нормально, бабушка, – Лихарев закрывает меня от атаки шваброй.

– А ну в постель, живо! Сейчас медсестру позову!

– Извините, мы погорячились.

Я ложусь обратно в постель. Ноги предательски дрожат, голова кружится. Устала. Но что хотела, выяснила. Я не инвалид. Местами может быть, но эти места необходимо уточнить.

Мне главное ходить. Не то, что этому придурку, который хочет играть в хоккей после двух операций на головном мозге. И романа с вдовствующей императрицей лет этак четыреста назад.

– Лихарев, на выход, – невольно улыбаюсь я. – На скамейку запасных. Сейчас пятерка капельницы заступит на смену. Я, может, хоть усну после этого.

– Так я еще зайду? Ты прикольная.

– Конечно. Я подробности хочу. Про хоккей.

Он прямо расцветает. Это его жизнь, его тема.

– Заметано. Я перед тем, как Пашка меня свалил, та-а-кой красивый гол забил!

– Молодец. И еще хочу понять: мы с тобой в реальности целовались или под наркозом? И почему тогда он получился один на двоих?

– Да ну тебя!

Смутился. А у меня от него, между прочим, двое детей! Вот как ему об этом сказать?!

Выписка

Времечко меж тем течет. Не бежит, куда ему, в больничных-то стенах. Я уже могу вставать. Потихоньку могу ходить, пока еще по стеночке. А Лихарев так и вовсе – одной ногой за порогом.

Но явно не торопится. Хотя весна за окном, так хочется на волю! Я все чаще ловлю на себе вопросительный взгляд Ивана. Неужели вспомнил?!

И хоккеиста моего почему-то не выписывают. Хотя, чего его здесь дальше-то держать? В окно я вижу его друзей. Крутые такие парни. Убойные просто! Хоккейная команда. Ни единого шанса познакомиться с ними у меня раньше не было.

На хоккей я не хожу. Игры не смотрю, даже в фоновом режиме. У меня другие интересы. Дорамы. Одну из которых я себе и сочинила, чтобы выжить.

В открытое окно я слышу, как парни ржут. Весело им. Да еще весна. По больничному скверику фланируют хорошенькие медсестрички. Спускается Лихарев. И все становятся серьезными.

Я хочу знать подробности. У Лина спрашивать бесполезно. То есть, у Лихарева. Он и сам может не знать, почему завис здесь, в Москве. Поэтому плетусь к нашему лечащему врачу.

Сан Палыч аккуратен, дотошен, трудолюбив. Образец зав отделения. Симпатичный. Хотя не герой моего романа. Моего отправили на процедуры, бинты снимать. На этот раз окончательно. Следующий этап – выписка.

– Катя? Заходи, садись.

– Спасибо.

Плетусь к диванчику, на который пристраиваю свой тощий зад. Откидываюсь на спинку: по щекам струится пот. Ловлю на себе внимательный взгляд Сан Палыча. Силюсь улыбаться:

– Я в порядке. Куда меня головой-то положило?

– На бордюр.

– Хороший был бордюр. Крепкий, – невольно трогаю голову. – Скажите, вы считаете меня нормальной?

– Язвишь ты, как здоровый человек.

– Это мой способ защиты. Не рыдать же. Хотя на самом деле мне хреново. Но я не жаловаться пришла.

– А зачем?

Он щелкает мышкой и всем корпусом поворачивается ко мне. Типа: внимательно.

– Скажите, Лихарев сможет играть в хоккей?

– А ты ему кто? Чтобы я отвечал на твои вопросы. Это ведь врачебная тайна. Твоего имени нет в списке лиц, которые могут получать исчерпывающую информацию о состоянии здоровья Вани.

– Я его девушка.

– Девушек на свете много.

– Ну, хорошо: невеста.

– Катя, ты замужем!

– Официально да. Но фактически уже нет. Я хочу подать на развод, потому что встречаюсь с другим.

– Где?! В больничной палате?!

– Место не имеет значения. Главное, что у нас чувства.

– И ты хочешь, чтобы я поверил в твою историю?! Будто бы ты перенеслась в Средневековый Китай и перетащила туда и Лихарева?!

– В эпоху Мин, – уточняю я. – В альтернативную историю. Я поначалу путалась в китайских именах. Пока себя и Лина туда вписывала. Лихарева то есть. Но в итоге мы вписались. И удачно. Мы там поженились.

– Пожалуй, тебе тут надо задержаться. Головой ты серьезно ударилась.

– Понятно: вы мне не верите. А как насчет хоккея?

– Но зачем тебе это знать?

– Хоккеисты хорошо зарабатывают, особенно за океаном. Лихарева уже почти позвали в НХЛ. Хочу жить богато. Лобстеров есть на Карибах и любоваться Мальдивскими закатами на вилле с бассейном. Вон, Овечкин, звезда-звезда! Куча рекламных контрактов, мировая слава. А Лихарев чем хуже? Тоже огромный, и тоже форвард. Так как?

– Катя, Катя, – качает головой Сан Палыч. – Какие Карибы? Ты не долетишь.

– А если долечу?

– Упрямая ты. И хитрая. Но меня не проведешь. Не на деньги ты заришься. В самом деле, веришь, что у вас с Иваном общая судьба. Что вас где-то там соединило. Но я тебе правду скажу: Иван не сможет больше играть в хоккей. У Лихарева серьезная психологическая травма. Плюс рефлексы нарушены.

– А подробнее? Говорите уже.

– Понимаешь, он забыл, как играть в хоккей, – Сан Палыч, похоже, смущен. А уж как я смущена! Что значит, забыл?! – Нейроны штука тонкая. Какая-то часть мозга Лихарева находится в блоке. А вот что ее заблокировало… Или кто. К тому же лед это лед. Твой будущий муж, если, конечно, ты не врешь насчет ваших отношений, сможет твердо ходить по земле. Но хоккей это спорт здоровых людей. Очень здоровых. А если Ване шайба в лоб прилетит? Или клюшкой по голове ударят? Риск велик. Там две сложнейших операции было! Лихарев запросто может оказаться в коме. Или вообще умереть.

– Но и Ваня не рядовой парень. У него могучий организм.

– Поэтому Лихарев еще жив. И относительно здоров. Но со спортом придется завязать. Даже с любительским.

– Поняла вас.

– Но не сдалась, так?

– Да. Куда ему? Охранником к какому-нибудь олигарху? Таксистом? Он самолюбивый.

– Живут как-то люди. Никто не виноват в том, что случилось. Ни с ним, ни с тобой.

– Спасибо за информацию, Александр Павлович, я это учту.

– Ему только не говори.

– За кого вы меня принимаете?

… Сегодня прекрасный майский день. В больничном скверике бесцеремонно расцвела сирень. Махровая, похожая на пломбир, только он не тает на нежном майском солнце, а запекается сахарной корочкой. Ветки нахально лезут в окно, и как пахнут! Моя голова кружится уже от этого запаха, а не от последствий трехмесячной комы.

Наваливаюсь грудью на подоконник и жадно дышу. Я люблю сирень. Обожаю весну. И я хочу жить.

– Спускайся, погуляем, – слышу я под окном знакомый голос.

Я на первом этаже. Стекла сюда кое-как из своей палаты, словно сырое яйцо, подолгу зависая каплей на каждой ступеньке, и у окошка решила передохнуть. Прикидываю: дверь далеко. Которая входная. Лихарев протягивает руки:

– Сигай через подоконник.

– Ты нормальный?!

– Сан Палыч сказал, что физически я здоров. А ты весишь меньше, чем мешок с мукой. Хотя я бы и мешок поднял, – хвастается дурачина.

Но до двери ползти лениво. Да еще ступеньки. Рискну!

Кое-как переваливаюсь через подоконник.

– Что ж вы творите, ироды?! Да кто ж вам разрешил?!

– Спокойно, мамаша, – Иван подхватывает меня в воздухе, спасая от гнева нянечки.

Я в мужских объятьях, в кустах сирени. Романтика! Лихарев ставит меня на ноги, срывает ветку с белыми махровыми цветками и кидает ее в окно, нянечке.

– Варвар! – качаю головой я. – Зачем сирень ободрал?

Но над головой тихий вздох. Мои гринписовские принципы там не разделяют. «Мамаша», заполучившая ветку сирени, довольна. И с кляузой на нарушителей больничной дисциплины к Сан Палычу не спешит.

Мы какое-то время стоим в кустах, в ожидании нагоняя. Но я слышу лишь, как мощно бьется над ухом Ванькино сердце. Обормот притиснул меня к груди и уткнулся носом в мою макушку. Что он там вынюхивает, интересно? След женщины, которую потерял в другой эпохе и в другой стране?

Я колю его кулачком в грудь, костяшками согнутых пальцев и отстраняюсь:

– Пусти.

– Поговорить надо, – Лихарев серьезен, как никогда. Видимо, на что-то решился.

Висну на своем хоккеисте, который осторожно ведет меня на лавочку. Усаживает, прислонив к резной деревянной спинке, а усевшись рядом, уже к себе, к своему плечу:

– Не упади. Меня держись.

– Чего хотел-то?

– Меня выписывают.

– Поздравляю.

– Хоккеисты хорошо зарабатывают, чтоб ты знала.

– Да уж Овечкина, где только не вижу. И гонорар, и рекламные контракты.

– Причем тут Овечкин? – злится мой витязь распрекрасный. Понятно: ревнует к чужой славе. Все они хотят в книгу рекордов Гиннесса. – Короче: друзья решили мне помочь. Тренер. Даже враги-соперники. Тот же Пашка Басмач. Спать говорит, не могу, зная, что тебя покалечил. Я ж не со зла. Гол пропустили, а кто виноват? Защитник. Вот и приложил. Мне оплатили трехмесячное пребывание в крутом реабилитационном центре. Надо будет – продлят. У меня тоже деньги есть. Ты поедешь со мной.

– У меня денег нет. На крутой реабилитационный центр. И с тобой в одной палате я лежать не могу. Даже если я твоя невеста. Это не свадебное путешествие.

– У тебя будет отдельная палата. Я условие выдвинул: или с тобой или никак.

– Зачем?!

– Ты мне нужна.

– Лихарев, брось. Я чужая жена помимо того, что чокнутая.

– Где он, твой Игорь? В Гималаях, как ты говоришь? Увижу этого гада – убью! – он сжимает огромный кулак. – Пусть лучше там и остается, вне зоны моей досягаемости… А меня девушка тоже бросила.

– У тебя была девушка?!

– Меня почти в НХЛ позвали, – усмехается Лихарев. – Кто ж в Канаду не хочет? Да на всем готовом. Но вышел облом. Я теперь бесперспективный. Она к фигуристу ушла.

– А сама кто? Тоже фигуристка?

– Угадала.

– Я устала. В палату хочу, – голова все больше кружится. И от запаха сирени и от Ванькиных слов.

Рыцарь без страха и упрека. Свалился на мою голову.

– Короче: я тебя отсюда забираю. Транспортировку обеспечат по высшему разряду.

– И что они скажут, твои друзья? Посмотри на меня. Представляю, с кем ты раньше встречался. С какой девушкой. Хоккеист, форвард, талант. Небось, красотка. Эти, как их? Тройные аксели прыгает. А я ногу даже на десять сантиметров от земли не могу поднять. И секунд десять так простоять.

– У тебя есть стержень.

– Чего?!

– Ты упертая. Если мне кто и поможет, то это ты. Я хочу в хоккей играть. Ну, пожалуйста! Ты имеешь доступ к моему сознанию.

– Откуда ты такие слова знаешь?!

– Я внимательно слушал, когда ты говорила.

– Ты даже не понимаешь, насколько все серьезно! Какой у тебя рост?

– Ну, сто девяносто три.

– Плюс коньки. И ты с такой высоты сверзился на лед! Как у тебя только мозги по нему не растеклись!

– Черепушка крепкая, – он трогает шрам на лбу. – Но там и в самом деле какие-то блоки остались. Сказали, психолог нужен.

– Психотерапевт.

– Один фиг. Я-то знаю. Мне ты нужна, не врач.

– Договаривай, Лихарев.

– Понимаешь, Катька, меня как подменили. Будь я ролевиком, без проблем. Так и вижу себя с двумя мечами в руках. И в броне. А на льду не вижу. Верни мне меня, а?

То есть, транспортировать его обратно в Россию, в наше время. Со дна пропасти, в которую мы оба загремели. Но как?!

– Не молчи, – хмурится мой князь. – Говори прямо: поедешь со мной?

Прикидываю: а что я теряю? Нам обоим нужна помощь. Мне как-то надо здесь адаптироваться, в этом мире. А я пока не представляю, что смогу делать, кем работать, на что жить.

У меня нет денег на дорогую клинику. Где со мной нянчились бы, делали массаж, кормили на убой, вкусненько. Зовет ведь. И настойчиво.

– Я подумаю.

Возвращаюсь в свою палату и слышу:

– Ишь, какого парня подцепила! А еще убогая!

В лицо бросается краска. Кто-то мне завидует. Мне! Которую ветром шатает, а голова вечерами болит так, что хочется разбить ее о стенку, чтобы не мучиться.

Подцепила…

Я его себе придумала. А он оказался вполне реальным. Мы пересеклись в одном из пространств и миров, и я перетащила Лихарева за собой. Как бы нелепо это не звучало – в средневековый Китай.

А вдруг Иван выжил лишь благодаря мне? Во время сложнейшей четырехчасовой операции. Именно я держала его, не давая умереть.

Мозг человека изучен мало. Там такие глубины и тайны…

Короче еду!

И храните меня боги! Великий Будда и Всемилостивая Гуаньинь!

Моя история продолжается…

Во бору брусника

Средняя полоса России. Сосновый бор. Во бору брусника, во бруснике два больничных корпуса. Словно два белоснежных круизных лайнера в зеленом море. Хотя, больницей это можно назвать лишь условно. Санаторий, с полным набором процедур и плюшек.

Это я про досуг. Есть кинозал, занятия с персональным тренером и даже вечеринки.

Режим свободный для ходячих, а мы с Лихаревым способны передвигаться, он сам, я с его помощью. Размещение одноместное, у каждого отдельная палата со всеми возможными удобствами и бригадой врачей, которые дежурят круглосуточно. Потому что это все-таки больница. Пациенты есть очень сложные, без рук, без ног, после инфаркта или как я: после ДТП с тяжелыми последствиями.

Пятиразовое питание по меню. Терренкур. Бассейн. ЛФК. Массаж. Физиотерапия. Проще сказать, чего здесь нет. Реабилитационный центр и в самом деле невероятно крутой. Повезло же мне!

Я и не думала, что Лихарев такая ценность. Но оказывается, он нужен не только своей команде, но и сборной. На него рассчитывали. А я его в средневековье уволокла! Да еще в Китай!

Он вроде бы в себе, и в то же время не в себе. В князе Лин Ване. Который погиб, сорвался в пропасть. Конфуций его знает, где князь сейчас. Похоронили его, или так и лежит, терзаемый стервятниками. В костюме жениха.

Знать об этом могу только я. Потому что это моя история. Лихарев с утра на процедурах. Хотя ворчит, предпочитая тренажерный зал. Я смотрю в щелочку, приоткрыв дверь. Любуюсь. Вот это мускулатура! Сразу видно: таранного типа.