Противостояние сердец

ГЛАВА 1

Полина

Свет софитов бьет в глаза, но я не моргаю. Привыкла. Двести пар глаз смотрят на меня из полумрака зала – инвесторы, партнеры, журналисты. Все ждут, когда я оступлюсь. Когда дрогну. Когда покажу, что я всего лишь женщина, которая переоценила свои силы.

Не дождутся.

Я делаю шаг вперед, каблуки Louboutin звонко цокают по мрамору сцены. Туфли жмут – левая натирает мизинец до крови, но я держу спину прямо, подбородок высоко. Боль – это просто информация. Она не имеет власти надо мной.

– Господа, – мой голос звучит четко, без дрожи. – Сегодня POLARIS делает шаг в новую эпоху. Наша люксовая линейка POLARIS Noir – это не просто косметика. Это философия.

Я жестом включаю презентацию. На огромном экране за моей спиной вспыхивают изображения: черные флаконы с золотым тиснением, модели с идеальной кожей, цифры роста продаж.

– Рынок премиального сегмента в России вырос на двадцать три процента за последний год. Мы не просто участвуем в этой гонке. Мы ее возглавляем.

Я вижу, как несколько мужчин в первом ряду переглядываются. Один кивает. Другой что-то записывает в блокнот. Хорошо. Я их зацепила.

В горле пересыхает – нервы, хотя я бы скорее умерла, чем призналась в этом вслух. Я делаю паузу, медленно беру стакан воды со столика. Вода ледяная, обжигает пищевод. Ставлю стакан обратно, не допив. Слабость – роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Прогноз выручки на следующий квартал составит…

Я оборачиваюсь к экрану – и замираю.

Цифры. Не те.

Вместо семидесяти двух миллионов на слайде красуется сорок восемь. Старые данные. Черновик. Меня прошибает холодным потом – от затылка до поясницы, под шелком блузки кожа мгновенно становится липкой.

Я не показываю виду. Ни единой эмоции на лице. Только разворачиваюсь обратно к залу, и улыбка на моих губах не дрогнула ни на миллиметр.

– Прошу прощения, технический сбой. Сейчас исправим.

Голос спокойный. Ровный. Но внутри у меня все сжимается в тугой узел ярости.

Игорь. Мой аналитик. Он отвечал за презентацию.

Я достаю пульт из кармана пиджака, пролистываю слайды вручную. Нахожу нужный. Цифры правильные. Продолжаю, как будто ничего не произошло.

– Итак, семьдесят два миллиона рублей. Рост на тридцать четыре процента к предыдущему кварталу.

Остаток презентации проходит идеально. Я отвечаю на вопросы, шучу в нужных местах, благодарю за внимание. Аплодисменты. Вспышки камер. Кто-то из партнеров подходит пожать руку – ладонь влажная, рукопожатие слабое. Я сжимаю чуть сильнее, чем нужно, и вижу, как он морщится.

Но мысли уже не здесь.

Я жду, пока зал опустеет.

Игорь сидит в приемной, когда я выхожу из конференц-зала. Вскакивает, как ошпаренный. Лет двадцать восемь, костюм с чужого плеча, галстук криво завязан. Он старается. Но старания – не результат.

– Полина Михайловна, я…

– В мой кабинет. Сейчас.

Я не повышаю голос. Не нужно. Он бледнеет и послушно идет следом.

Мой кабинет на двадцать третьем этаже. Панорамные окна от пола до потолка. Москва подо мной – серая, бесконечная, равнодушная. Москва-Сити блестит стеклом и металлом, как декорация к чужой жизни.

Я сажусь за стол. Черный лакированный дуб, ни одной лишней вещи на поверхности. Только ноутбук, закрытый, и хрустальная пепельница – наследство от отца. Я не курю, но пепельница напоминает мне, что нельзя быть мягкой.

Игорь стоит напротив. Потеет. Я чувствую запах его страха – кисловатый, смешанный с дешевым одеколоном.

– Объясни, – говорю я тихо.

– Я… я перепутал версии файла. Загрузил черновик вместо финального. Полина Михайловна, это первый раз, клянусь, я…

– Первый раз, – повторяю я. – Игорь, ты работаешь в POLARIS восемь месяцев. Восемь. За это время я вложила в тебя деньги, время, доверие. Ты знаешь, сколько стоит одна минута моего времени?

Он молчит. Адамово яблоко дергается.

– Три тысячи рублей, – отвечаю я за него. – Каждая минута. Ты сегодня украл у меня пятнадцать минут позора перед инвесторами. Это сорок пять тысяч. Но дело не в деньгах.

Я встаю. Обхожу стол. Подхожу к окну. Игорь за моей спиной не шевелится – боится.

– Дело в том, что в моем мире ошибки стоят миллионов. Один неверный слайд – и инвестор уходит к конкурентам. Одна неточность – и контракт рвется. Я построила эту компанию с нуля. Каждый рубль, каждый клиент – это мой пот и кровь. И я не позволю кому-то разрушить это из-за халатности.

Я разворачиваюсь. Смотрю ему в глаза.

– Ты уволен. Кадры оформят документы. К концу дня освободи рабочее место.

– Полина Михайловна… – голос срывается. – Пожалуйста. У меня ипотека, ребенок…

Что-то на секунду кольнуло внутри – острое, неожиданное. Ребёнок. Я представила маленького мальчика, который ждёт отца с работы. Жену, которая будет спрашивать: «Как прошёл день?» И лицо Игоря, когда он скажет: «Меня уволили».

Я сжала челюсти. Это не моя проблема. Я не могу позволить себе жалость. Жалость – это слабость, а слабость в этом мире смертельна.

– Это твой выбор, когда ты загрузил неправильный файл, – говорю я ровно. – Не мой.

Он стоит еще секунду. Две. Потом разворачивается и уходит. Дверь закрывается тихо – не хлопает, а словно вздыхает.

Я остаюсь одна.

Тишина в кабинете абсолютная. Даже Москвы за окном не слышно – тройные стеклопакеты, шумоизоляция. Я снимаю туфли, и облегчение такое острое, что на секунду закрываю глаза. Левая ступня горит – кожа содрана.

Подхожу к окну. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Внизу, где-то на уровне земли, копошатся люди – маленькие, обычные. У них есть семьи, дети, ипотеки. Как у Игоря.

Они идут домой, где кто-то ждёт. Спрашивает: «Как дела?» Обнимает просто так, без причины.

А я иду домой к пустой квартире. К тишине. К виски в одиночестве.

«Железная леди». Так меня называют журналы. «Королева льда». «Женщина без сердца».

Может, они правы. Может, где-то по дороге наверх я действительно потеряла что-то важное. Что-то, что делает людей людьми, а не машинами для зарабатывания денег.

Я распускаю волосы – тугой пучок давил на виски весь день. Темные пряди падают на плечи, и я провожу по ним пальцами. Они пахнут моим же шампунем – POLARIS, линейка для восстановления.

Ирония: я создала продукт, который обещает заботу. А сама не помню, когда в последний раз кто-то заботился обо мне.

Телефон вибрирует на столе. Я не тороплюсь подходить. Пусть подождут. Но вибрация не прекращается – звонок, не СМС.

Я беру трубку. Денис, мой партнер по дистрибуции.

– Да?

– Полина, привет. Ты свободна завтра в четыре дня?

Голос напряженный. Это не просто вопрос.

– Зачем?

– Градовский хочет встретиться. Срочно. Сказал, что это касается нашего… будущего сотрудничества.

Градовский. Инвестор-кукловод. Человек, который одним звонком может закрыть любые двери или открыть любые сейфы. Я не люблю таких. Но без них в этом мире не выжить.

– Хорошо. Где?

– В его офисе. Но, Полина… – пауза. – Там будет еще один человек.

Что-то в его голосе заставляет меня напрячься.

– Кто?

– Степан Давыдов.

Меня словно окатывает ледяной водой. Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы белеют.

Давыдов.

Я закрываю глаза, и в памяти всплывает та встреча. Полгода назад, благотворительный аукцион в «Метрополе».

Я стояла у барной стойки с бокалом шампанского, которое не пила – просто держала для вида. Обсуждала с потенциальным инвестором условия контракта. И вдруг почувствовала взгляд.

Обернулась.

Он стоял у колонны – высокий, широкоплечий, в идеально сшитом костюме. Темные волосы, насмешливая улыбка. И глаза – серые, холодные, но одновременно… живые. Как будто он видел во мне что-то, чего не видели остальные.

Он подошёл. Медленно. Уверенно. Как человек, привыкший, что путь всегда расступается.

– Полина Абрамова, – сказал он, протягивая руку. – Степан Давыдов.

Я пожала его руку. Сильная, тёплая. Он держал чуть дольше, чем было принято.

– Знаю, кто вы, – ответила я холодно.

– И всё равно пожали руку. Это хороший знак.

Я высвободила ладонь.

– Это вежливость, мистер Давыдов. Не путайте с интересом.

Он усмехнулся. И от этой усмешки что-то внутри меня сжалось – злость? нет, что-то другое.

– Я слышал о вашей компании. POLARIS, верно? Амбициозный проект. Но амбиции без ресурсов – это просто мечты.

– А ресурсы без мозгов – это просто деньги в топке, – парировала я.

Он засмеялся. Низко, искренне. Как будто я сказала что-то неожиданно смешное.

– Мне нравится ваш стиль. Жёсткий. Прямой. Редко встречаешь женщин, которые не прячутся за улыбками и комплиментами.

– Мне не нужно прятаться. У меня есть результаты.

Он наклонился ближе. Я почувствовала запах его парфюма – тяжёлый, дорогой, с нотками кожи и дыма. Слишком близко. Слишком самоуверенно.

– Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? – спросил он тихо. – Женщину, которая так боится показать слабость, что забыла, как дышать свободно.

Я замерла. Эти слова ударили куда-то под рёбра, туда, где я держала всё, что не показывала миру.

– Вы ничего не знаете обо мне, – сказала я холодно.

– Пока нет, – он выпрямился. – Но узнаю.

И ушёл. Просто развернулся и исчез в толпе, оставив меня стоять с бокалом в руке и сердцем, которое билось слишком быстро.

Я ненавидела его за эту самоуверенность. За то, что он увидел то, что не должен был видеть.

И за то, что я не могла перестать думать об этом разговоре ещё неделю после.

– Полина? Ты слушаешь?

Голос Дениса возвращает меня в реальность.

– Да. Слушаю.

– Так что насчёт встречи?

Я смотрю на своё отражение в стекле. Высокая, стройная, безупречная. Но в глазах – что-то тёмное. Что-то, что не даёт мне покоя с того вечера в «Метрополе».

Давыдов. Владелец сети люксовых бутиков. Конкурент. Человек с наглой улыбкой и манерами мажора, который привык получать всё, что захочет.

И единственный человек, который заставил меня почувствовать себя… видимой.

– Я буду, – говорю я наконец. – Отправь мне адрес.

– Уже отправил. До завтра.

Он вешает трубку.

Я стою посреди кабинета – босая, с распущенными волосами, с телефоном в руке. За окном садится солнце, и небо окрашивается в грязно-розовый.

Завтра встреча. Градовский собрал нас вместе – зачем? Слияние? Поглощение? Или он хочет посмотреть, кто из нас сильнее?

Я подхожу к бару в углу кабинета. Наливаю себе виски – Macallan, восемнадцать лет. Делаю глоток. Жжёт горло, согревает желудок.

Степан Давыдов думает, что видит меня насквозь. Думает, что я «боюсь показать слабость».

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле бокала. Усмехаюсь. Холодно.

Завтра он узнает, что ошибался.

Я не боюсь слабости.

Я просто не могу себе её позволить.

Допиваю виски, ставлю бокал на стол. Завтра будет новый день. Новая битва.

И на этот раз интересно – кто из нас окажется сильнее?

ГЛАВА 2

Степан

Виски в моем бокале стоит триста долларов за порцию. Я делаю глоток – орех, дым, намек на карамель. Тридцатилетняя выдержка. Хорошо. Но не настолько, чтобы развеять скуку.

Я сижу в «Тринадцатом» – закрытом клубе на Остоженке, где членство стоит миллион в год и куда не попадешь, даже если твой отец – депутат. Здесь собираются те, кто реально правит этим городом. Не политики. Не звезды. Деньги.

Панорамные окна выходят на вечернюю Москву. Огни, пробки, суета. Миллионы людей внизу живут своими мелкими жизнями – ипотеки, кредиты, мечты о повышении зарплаты.

Я их не презираю. Просто понимаю: мир делится на тех, кто ест, и тех, кого едят.

Я привык быть тем, кто ест.

В клубе полумрак. Кожаные кресла, приглушенный джаз, запах сигар и дорогого табака. За соседним столиком какой-то нефтяник хвастается своей любовницей – блондинка с силиконовыми губами скучающе смотрит в телефон.

Типично. В этом городе все продается. Вопрос только в цене.

Я достаю телефон. Три пропущенных от Кротова. Моего партнера по логистике. Вернее, бывшего партнера, но он пока не знает.

Пишу ему: «Жду в клубе. Приезжай».

Ответ приходит через секунду: «Буду через десять минут».

Я усмехаюсь. Конечно, будешь. Мыши всегда бегут, когда кот зовет.

Кротов появляется ровно через двенадцать минут. Потный, в мятом пиджаке, с папкой под мышкой. Он озирается, ищет меня взглядом, и когда находит – улыбается. Натянуто.

Я не встаю. Не подаю руки. Просто киваю на кресло напротив.

– Садись.

Он садится. Кладет папку на стол. Трясущимися пальцами поправляет галстук.

– Степан, спасибо, что нашел время. Я хотел обсудить…

– Контракт с Барышниковым, – перебиваю я.

Он замирает. Лицо каменеет.

– Откуда ты…

– Кротов, – я откидываюсь в кресле, скрещиваю руки на груди. – Ты правда думал, что я не узнаю? Что ты полтора месяца встречаешься с его людьми? Что обещаешь ему мои контакты, мои схемы поставок, мою клиентскую базу?

Он бледнеет. Адамово яблоко прыгает вверх-вниз.

– Степан, это недоразумение. Я просто…

– Заткнись.

Два слова. Тихо. Но он замолкает мгновенно.

Я наклоняюсь вперед. Смотрю ему в глаза. Серые, бегающие, трусливые.

– Ты продал меня за три миллиона. Три. Серега Барышников предложил тебе три миллиона и двадцать процентов в его новом проекте. Я прав?

Молчание.

– Отвечай, – говорю я спокойно. – Или я сейчас позвоню твоей жене и расскажу про ту студенточку из ВШЭ, которую ты содержишь на Патриарших.

Кротов сглатывает.

– Да, – выдавливает он. – Да, он предложил. Но, Степан, ты должен понять… Твой бизнес рискованный. Барышников обещал стабильность, а у меня семья, дети…

– Семья, – повторяю я.

И что-то внутри меня сжимается. Холодное. Старое.

Семья. Кротов говорит о семье так, будто это оправдание. Будто наличие жены и детей делает предательство благородным.

Мой отец тоже говорил о семье. Когда уходил. Когда оставил мать с долгами и двумя сыновьями – мне было пятнадцать, брату десять. Он сказал: «Я должен думать о своем счастье. Семья – это не тюрьма».

Мать тогда не плакала. Просто сидела за кухонным столом и смотрела в окно. Молча. А я стоял в дверях и думал: если семья – не тюрьма, то почему я чувствую себя приговоренным?

Через год мать умерла. Инсульт. Врачи сказали «стресс». Я сказал «предательство».

С тех пор я знаю: люди используют красивые слова, чтобы оправдать гниль внутри. «Семья». «Любовь». «Счастье». Всё это – декорации. За ними всегда прячется одно: выгода.

Я научился играть по этим правилам. Научился предавать первым. Потому что если не ты – то тебя.

– Та самая семья, про которую твоя любовница ничего не знает? – говорю я.

Он молчит. И я вижу, как в его глазах гаснет последняя надежда.

Я достаю свой телефон. Открываю папку с документами. Разворачиваю экран к нему.

– Смотри внимательно.

Это фотографии. Он и люди Барышникова в ресторане. Он и Барышников в его офисе. Переписка – скриншоты. Каждое сообщение. Каждая встреча.

– Ты думал, я не слежу за своими партнерами? – я убираю телефон. – Кротов, я всегда знаю, кто меня предаст. Просто даю людям шанс. Чтобы посмотреть, насколько далеко они зайдут.

Потому что иначе не выжить. В мире, где каждый готов воткнуть нож в спину, нужно держать глаза открытыми. Всегда. Даже когда устал. Даже когда хочется поверить, что хоть кто-то окажется честным.

Но честных не бывает. Я проверял.

– Твоя доля в DAVYDOV & Co. аннулирована. Юристы уже подготовили документы. Завтра утром ты получишь уведомление. Не пытайся оспорить – в контракте есть пункт о конфликте интересов. Ты его нарушил.

Я делаю паузу. Допиваю виски. Ставлю бокал на стол – звук хрустального дна о мрамор звучит как приговор.

– Но это не все. Барышников узнает, что ты слил ему фальшивые данные. Я уже позаботился об этом. Так что ты не получишь ни мои три миллиона, ни его контракт. Ты получишь ноль.

Кротов смотрит на меня, и в его взгляде читается ужас. Чистый, животный ужас.

– Ты меня уничтожил, – шепчет он.

– Нет, – отвечаю я. – Ты уничтожил себя сам, когда решил, что я не замечу.

Я встаю. Поправляю манжеты рубашки – запонки из белого золота, единственное, что осталось от отца. Мать хотела их продать после его ухода, но я не дал. Оставил как напоминание: доверие – роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Можешь идти.

Кротов не двигается. Сидит, как истукан.

– Я сказал: иди.

Он вскакивает. Хватает папку. Разворачивается и почти бежит к выходу. Несколько голов в клубе поворачиваются.

Я сажусь обратно. Смотрю на пустое кресло напротив.

Ещё один. Ещё одно доказательство, что я был прав.

Но почему-то победа не приносит удовлетворения. Только усталость. Глубокую. Костяную.

Я заказываю еще виски. Сижу один. В динамиках играет что-то джазовое – саксофон, медленный, тягучий. Мне нравится эта музыка. В ней нет фальши. Только чистая меланхолия.

Вокруг меня – десятки людей. Смех, разговоры, звон бокалов. Но я сижу один. Как всегда.

Есть деловые партнёры. Есть контакты. Есть люди, которые называют меня по имени и пожимают руку.

Но нет никого, кого я мог бы назвать другом. Никого, кому я мог бы позвонить в три часа ночи и сказать: «Мне хреново». Никого, кто бы не оценивал меня через призму выгоды.

Я сам выбрал эту жизнь. После смерти матери, после того как брат уехал в Штаты и перестал отвечать на звонки, я решил: буду один. Буду сильным. Буду тем, кого боятся, а не жалеют.

И я добился этого.

Но иногда, когда сижу в этом клубе среди людей, которые улыбаются мне только потому, что у меня есть деньги, я спрашиваю себя: а было ли оно того стоит?

Ответа нет. Поэтому я заказываю ещё виски.

Телефон вибрирует. Сообщение.

Я беру трубку. Смотрю на экран.

Градовский: «Завтра, 16:00. Мой офис. Важный разговор. Будет Абрамова».

Я застываю.

Абрамова.

Полина.

Я медленно откидываюсь в кресле. И впервые за весь вечер чувствую что-то кроме усталости.

Интерес.

Полина Абрамова. Владелица POLARIS. Железная леди. Сука с мозгами – именно так её называют за спиной, и она это знает. И, кажется, гордится этим.

Мы пересекались несколько раз. На закрытых мероприятиях, презентациях, аукционах. Каждый раз она смотрела на меня так, будто я – что-то неприятное на подошве её Louboutin. Холодная. Высокомерная. Неприступная.

И единственная, кто не пытается мне понравиться.

Я помню наш последний разговор. Полгода назад, на благотворительном аукционе. Она стояла у бара в черном платье – закрытое, строгое, но облегающее каждый изгиб. Темные волосы собраны в пучок. Макияж идеален. Ни одной трещины в броне.

Я подошел. Заказал виски. Встал рядом.

– Абрамова, – сказал я. – Твоя новая линейка провалилась в Питере. Слышал?

Она даже не посмотрела на меня.

– Давыдов, – ответила она ровно. – Твой флагманский магазин на Столешникове закрылся на ремонт. Проблемы с санэпидемстанцией? Или просто крысы?

Я усмехнулся.

– Крысы везде, Полина. Даже в твоем офисе.

Тогда она повернулась. Посмотрела мне в глаза. Серые, холодные, как осколки льда.

– Может быть, – сказала она. – Но в отличие от тебя, я их вовремя травлю.

Она развернулась, чтобы уйти. И на долю секунды – я видел это – её маска дрогнула. Что-то мелькнуло в глазах. Усталость? Боль? Одиночество?

Я не успел понять. Она уже ушла.

Но я запомнил этот момент. Потому что впервые увидел в ней не врага. Не конкурента.

Человека.

И это меня… задело. Странно. Неожиданно.

Потому что я узнал в её глазах то, что вижу в зеркале каждое утро: усталость от необходимости быть сильным. Всегда. Без права на слабость.

Я допиваю виски. Встаю. Расплачиваюсь – официант принимает карту с поклоном. Двадцать процентов чаевых. Не потому что щедрый. Просто так положено.

Выхожу из клуба. Ночная Москва встречает холодом. Ноябрь. Дождь со снегом. Мерзкая погода. Но мне нравится. Она честная. Не притворяется теплой.

Мой водитель уже ждет у подъезда. Черный Mercedes-Maybach. Я сажусь на заднее сиденье. Кожа холодная, пахнет дорого.

– Домой, Михалыч.

– Есть, Степан Викторович.

Машина трогается. За окном проплывают огни, здания, люди.

Я достаю телефон. Открываю фото с того аукциона. Полина на сцене. Прямая спина. Высоко поднятый подбородок. Взгляд, который может заморозить.

Я увеличиваю изображение. Изучаю её лицо.

Все вокруг думают, что она холодная стерва. Что у неё вместо сердца – калькулятор. Что она недосягаема.

Но я видел ту секунду. Когда маска дрогнула.

И теперь не могу перестать думать: что там, за этой бронёй? Что она прячет так тщательно? От чего защищается?

И почему мне так хочется это узнать?

Не сломать. Не победить.

Просто… понять.

Потому что, может быть, там, внутри, она чувствует то же самое, что чувствую я. Усталость от одиночества. От необходимости быть сильным для всех остальных. От жизни, где никому нельзя доверять.

Может быть, мы не так уж и разные.

Я убираю телефон. Закрываю глаза.

Завтра встреча с Градовским. Он собрал нас вместе – зачем? Слияние? Поглощение?

Не важно.

Важно то, что я снова увижу её. И, может быть, на этот раз пойму, что скрывается за ледяной маской Полины Абрамовой.

Машина едет по ночной Москве, и за окном город светится огнями – холодный, равнодушный, бесконечный.

Как и мы с ней.

Две акулы в одном аквариуме.

Интересно, что будет, если мы перестанем притворяться хищниками?

И осмелимся показать друг другу раны.

ГЛАВА 3

Полина

Лифт взмывает на сорок второй этаж так плавно, что я почти не чувствую движения. Только легкое покалывание в ушах выдает скорость. Я смотрю на свое отражение в зеркальных стенах – черный костюм Armani, волосы собраны в строгий пучок, макияж безупречен. Красная помада. Боевая раскраска.

Я выгляжу собранной. Холодной. Готовой.

Внутри у меня все сжато в тугой узел тревоги.

Градовский не вызывает на встречи просто так. Когда он звонит – значит, кто-то будет платить. Вопрос только: кто именно.

Лифт останавливается. Двери беззвучно раздвигаются.

Пентхаус встречает меня роскошью, которая граничит с неприличием. Панорамные окна от пола до потолка. Москва внизу – игрушечная, нереальная. Мебель итальянская, минимализм с налетом империи. Все белое, черное, золотое. Дорого. Вызывающе дорого.

Меня встречает ассистентка – девушка лет двадцати пяти в строгом платье, с лицом манекена.

– Полина Михайловна, добрый день. Пройдемте, пожалуйста.

Я иду за ней по коридору. Мои каблуки стучат по мраморному полу – четко, ритмично. Я дышу ровно. Медленно. Контролирую каждый мускул.

Ассистентка открывает массивную дверь из темного дерева.

– Прошу.

Я вхожу.

И замираю.

За огромным столом из черного дуба сидит Градовский. Шестьдесят лет, седые виски, костюм за пятьсот тысяч. Взгляд тяжелый, цепкий. Человек, который покупал и продавал людей, как акции.

Но не он заставляет меня замереть.

В кресле у окна, развалившись так, будто это его гребаный офис, сидит Степан Давыдов.

Тёмный костюм идеально сидит на широких плечах. Волосы слегка растрёпаны – то ли он нервничал перед встречей, то ли просто не счёл нужным причесаться. Загорелая кожа. Резкие черты лица. Взгляд серый, холодный, оценивающий.

И эта его манера сидеть – одна нога закинута на другую, рука свободно лежит на подлокотнике – как будто он владеет не только креслом, но и всем чёртовым миром.

Он смотрит на меня. И улыбается.

Что-то внутри меня сжимается. Не страх. Не волнение. Что-то… другое. Раздражающее. Горячее. Слишком близкое к тому, что я категорически отказываюсь называть.

Ублюдок.

Я чувствую, как по спине пробегает волна раздражения – горячая, почти обжигающая. Но я не показываю виду. Просто киваю Градовскому, намеренно игнорируя Степана.

– Добрый день, Юрий Петрович.

– Полина, присаживайся. – Градовский жестом указывает на кресло напротив Степана.

Конечно. Чтобы я сидела лицом к лицу с этим самодовольным придурком.

Я сажусь. Выпрямляю спину. Скрещиваю ноги. Кладу руки на подлокотники – пальцы не дрожат. Смотрю на Градовского, а не на Степана.