Сага Теневых Искр: Видение Пустоты

Совет, как бы отстраняясь от его слов, замолчал. Тишина заполнила пространство, но она была не пустой – в ней ощущалась тревога, как глубокая трещина, прорезавшая единство их разума. Каждый из них теперь будто бы знал, что что-то не так, но не знал, что с этим делать.

Эти мысли начали пронзать коллектив, одно за другим, как электрические импульсы, прокачиваясь через поток сознания. И вот она, первая искра: некоторые, кто прежде молчал, теперь начали чувствовать, как тревога сжимает их сознание, как если бы напряжение накопилось в самых недрах их существования.

– Мы не можем просто игнорировать это, – сказала одна из Эйринов. – Но что если мы ошибаемся? Что если нам не нужно отвечать?

Затем к её словам присоединился другой голос, и скоро они стали смешиваться, как тихие волны, разрастающиеся в бурю:

– Допустим, что это обращение. Но откуда оно пришло? Неужели мы настолько уязвимы, что не можем отвернуться от того, что зовёт нас в тьму?

– Это опасно, – сказал кто-то с дрожью. – Мы не понимаем, что скрывается за этим посланием. Может быть, оно просто разрушит нас.

Потоки мыслей начали вращаться всё быстрее, не успевая синхронизироваться. Было ощущение, что каждый раз умённая мысль становилась заготовкой для следующей, и все они в каком-то смысле жили друг в друге, передаваясь от одного разума к другому.

– Это выбор, но не только наш, – сказал Лирас. – Мы не можем скрыться. Мы не можем просто продолжать жить в этой иллюзии, что всё будет как прежде. Отвечать – значит, столкнуться с чем-то совершенно новым, с чем-то, чего мы не понимаем. Это не просто реакция на сигнал. Это – начало пути, пути, по которому мы все не будем такими, как раньше.

Словно эти слова были сигналом, сознания Эйринов начали сходиться в центре этого круга, порождая бурю мыслей и чувств. Лирас понимал, как они откликаются на его слова, но каждый отклик был не просто согласным – в нём была боль, сомнение, страх, растерянность, и все эти эмоции сливались в одну неразрывную массу, к которой он теперь чувствовал своё принадлежность. Он больше не был отдельным потоком. Он был частью этого разрыва, частью нового мира, который только начинал открываться перед ними.

Теперь этот момент уже не казался нейтральным. Это было решение, которое стоило принять, и они все знали, что оно меняет всё. Но не было ни уверенности, ни спокойствия. Было лишь ощущение конца и начала одновременно. В глубине коллективного сознания эхом отозвались отклики других Эйринов, но они уже не были такими синхронными, как прежде. То, что казалось простым и очевидным, теперь раздваивалось, как свет, преломляющийся через трещины.

«Мы больше не одно», – этот импульс крутился в их разумах, но никто не осмеливался произнести его вслух. Одни мысли становились ослабленными, а другие – будто нарочно тянулись вглубь, пытаясь найти ответ на вопрос, который они не хотели осознавать.

На мгновение, казалось, что напряжение стало физическим – тишина вокруг них сжалась до предела. Гиперсфера, хоть и пульсировала от световых импульсов, теряла свою былую гармонию. С каждым моментом становилось ясно, что именно эта тишина – была их истинным противником, ведь она больше не была просто паузой между импульсами. Она стала пространством для новых вопросов, для личных сомнений, и в этом пространстве эхо Лираса казалось не просто вызовом, а знаком того, что их коллективная реальность на грани изменений.

– Это… не просто слова – кто-то в коллективе послал мысль в ответ. – Он прав. Мы не одно, не все. Мы становимся чуждыми себе.

Риэнн замедлила свои вибрации, и от её неохотного ответа почувствовалась неуверенность, как если бы она сама не могла найти своего места в этом новом расколе.

– Я не могу больше соединить поток с остальными, как раньше, – её импульс едва достиг соседних Эйринов, но это было достаточно, чтобы все ощутили растяжение, где каждое сознание, как ткань, тянется в разные стороны.

Не один поток мысли больше не был столь безмятежным. В их привычной гармонии появился обрыв, едва заметный, но всё же ощущаемый каждым из них. Подсознание Лираса отозвалось волнением – одиночество, которое когда-то казалось невозможным, теперь стало почти физически ощутимым.

– Что это с нами? – тихо спросил он, его мысль пробежала через коллектив, оставив за собой лёгкий след тревоги. Он впервые осознавал, что каждый из них теперь держится за свою личную реальность, пытаясь найти точку, где индивидуальность может существовать в этом великом потоке.

И когда этот вопрос отозвался в сознаниях других, они почувствовали ту же странную тишину. Все тянулись к ответу, но не могли согласовать мысли, так как каждый нес в себе личную интерпретацию того, что произошло.

Таламир сгорбился в своих размышлениях, его мысли стали как огоньки в темноте, пытаясь что-то найти, но не в силах сфокусироваться.

– Вы понимаете, что мы уже не можем вернуться? Это не просто испорченная симфония… это разрушение самой её основы. Раньше никто не задумывался об это и все было хорошо, а теперь что? Что произошло? Как это могло на нас так повлиять?

Но ответа не поступило.

И, как бы они не пытались удерживать равновесие, они ощущали, как каждая мысль становится более плотной, как личные истины расходятся, образуя трещины в изначальной симфонии. Эти трещины были не видимы, не явные. Но когда коллективный разум вновь поднимал вопросы, они сталкивались с тем, что ответы становились всё более аморфными, как туман, где каждый видел лишь часть, но не целое.

Эхо видения, казавшееся столь отдалённым и мимолётным, вернулось. Но на этот раз оно не было ужасом, как раньше. Оно было лишь намёком, лёгким касанием, едва ощутимым, но достаточно явным, чтобы Лирас почувствовал, как его разум снова откликается на невидимую нить, что всё ещё тянула его в неведомое. Это было словно мягкое прикосновение ветра в пустыне – не сильное, но его присутствие невозможно было не заметить.

Казалось, это видение не пыталось заполучить их внимание с таким яростным натиском, как в тот первый момент. Теперь оно лишь шептало, но этот шёпот был живым, и Лирас понимал: что-то за этим стояло, не просто зрелище, не просто пустота. Это было как будто внимание Пустоты, того самого пространства, что всегда существовало за пределами их мира, теперь было направлено именно на них. Это было ощущение, что за их мыслями, за их словами, кто-то – или нечто – наблюдает. И этот взгляд не был угрозой, но чем-то гораздо более странным и неопределённым.

Совет молчал, но в этом молчании было что-то другое, нежели обычная тишина. Лирас ощущал, как этот молчаливый поток разума вокруг него, который всегда сливался в единую, неразделимую сеть, теперь стал немного растянутым, разрозненным. Мысли других Эйринов будто отстранялись, и, несмотря на то что они по-прежнему оставались в рамках их коллективного сознания, не было той прежней уверенности, которая всегда присутствовала раньше. Их разумы больше не тянулись к одному и тому же ответу, и это было заметно. Разделение было мягким, почти незаметным, но оно уже ощущалось. Лирас чувствовал, как его собственное сознание начало искривляться. Он был частью этого коллектива, но теперь он стал чувствовать это расстояние, растущее между ним и другими, как в первый раз, когда видение по-настоящему пробудило их в поисках истины. Но теперь это уже не было просто поиском. Это было осознание того, что этот вопрос, этот зов, не может быть просто игнорирован.

Потоки разума других Эйринов стали странно туманными, как будто их мысли не были больше полностью синхронизированы с его собственными. И даже когда они пытались восстановить прежнюю гармонию, их ответы звучали чуть менее уверенно, чуть менее точечно, чем прежде. Этот разрыв в их единстве был тихим, но они уже не могут вернуться в то состояние, которое было у них раньше. Они не были слиты в один огромный разум, как прежде. Нет, теперь что-то другое начало проявляться, и каждый из них, возможно, даже не осознавая этого, уже становился немного больше личностью, чем они были.

– Мы не можем просто оставаться здесь, в этом молчании, – наконец сказал Лирас, чётко осознавая, что его мысль всё-таки пронзила туман разума каждого. – Это не просто видение. Это не просто эхо. Это – вызов.

В ответ на его слова, в коллективном сознании прорезалась тень сомнений, как невыразимое осознание того, что их решение уже не будет таким, как все предыдущие. Чуть позже, как будто отголоски тех же слов прокатились по всему коллективу, каждый Эйрин, не осознавая этого полностью, продолжал работать над пониманием нового поворота событий. Их мысли всё ещё собирались в единое целое, но теперь с замедлением, как если бы их ментальные потоки не спешили сливаться в одно.

– Если это вызов, – сказал Альмир, – тогда нам предстоит сделать шаг в неизвестное. Мы не можем продолжать ждать. Мы должны найти источник.

Его слова прозвучали словно приговор. Но они не казались окончательными. Вместо этого они стали точкой отчёта для всех остальных.

На несколько мгновений в коллективе царила тишина, тянущая и тяжёлая, но в этом молчании уже не было страха. Каждый из Эйринов чувствовал, что их мысли теперь разделяются, но не враждебно. Это было разделение, которое они никогда не ощущали прежде – не раскол, а скорее растяжение их восприятия. И вот, когда тишина начала плавно утихать, Наалас произнёс:

– Мы не знаем, что найдём, и, возможно, это будет слишком трудно понять. Но если это действительно обращение – то нам предстоит ответить.

Его слова прозвучали как заключение того, что и так было очевидно. Никто не сомневался в том, что решение было принято. Теперь они не могли отказаться от пути, который лежал перед ними. Их разумы несли тяжесть ответственности, но вместе с тем и необыкновенную лёгкость осознания. Этот шаг означал больше, чем просто поиск ответа – это был поиск самого себя, поиск их существования в неизведанных глубинах.

И, наконец, когда тишина почти окончательно угасла, Вейдара добавила:

– Да, мы не знаем, что нас ждёт, но мы не можем оставить этот вопрос. Если мы не начнём искать источник, то останемся там, где нас застала тишина. И, возможно, уже никогда не выйдем.

Её слова стали завершающим аккордом. Все соглашались. Ответ был найден не в едином мнении, а в новом понимании, что их сила как коллектива теперь заключалась в возможности исследовать и сомневаться. Их разумы, разделённые, но не враждебные, начали двигаться в одном направлении. И этот путь, как ни странно, не вызывал у них страха. Это было словно ожидание предстоящего путешествия, ожидание неизведанного.

Когда совет согласился, и решение было принято, тишина, которая раньше была тяжёлой и невыносимой, теперь отступила. Осталась только нерешённость пути, и хотя он был полон вопросов, всё же в нём ощущалась судьба, которая ждала, чтобы быть разгаданной.

Эхо было лишь началом. Теперь им предстояло услышать сам голос.