Скорее, «немецкая» или пифагорова: в игру вступает геометрия – точки, линии и кубы. Так, согласно учебнику, в голове ученика растет пространство – из малой точки в куб, постепенно пребывая в числе измерений. Не иначе, эта постепенность досаждает Москве – ей все подавай сразу. Точное черчение наводит на Москву уныние; она согласна с «пифагоровым» учебником, растет в пространстве согласно его законам, но более интересуется временем. Она перелагает пифагоровы законы, отыскивая пространство времени; в этом заключается ее собственная потаенная грамота
Нужно разобраться с этими стадиями; в дальнейшем мы будем постоянно следить за ними: четверть года, половина, три четверти и так далее.
Москва – как Луна: сначала освещена на четверть, потом наполовину, летом полностью и так далее.
Тут могут возникнуть некоторые сложности, с которыми следует разобраться с самого начала.
На самом деле год в ощущении наблюдателя не растет, как воздушный шар, не «надувается» из малой сферы в большую. Наблюдатель иначе воспринимает его рост.
Год для него «раскладывается», постепенно пребывая в числе измерений.
Сначала мы видим точку света. Затем добавляется одно измерение: точка протягивается линией (линия одномерна). Линия расходится в плоскость – прибавилось еще одно измерение (плоскость двумерна). Наконец, плоскость разворачивается в пространство – оно трехмерно.
Точка – линия – плоскость – пространство. В принципе, и тут нет ничего сложного, все это известно нам со школы из уроков геометрии.
К примеру, так поэтапно растет воображаемое помещение в голове ребенка. Он так учится рисовать: от точки к линии, затем у него появляются плоские фигуры, и только после этого, далеко не сразу он приучается различать и воспроизводить пространство.
Я все это знал, принимал как нечто очевидное и некоторую игру: прикладывал к календарю точки, линии, плоскости и пространства – он без усилия складывался и раскладывался, как «пифагоров короб». Я наблюдал это и радовался: вот они, этапы «роста» времени – и вот они, соответствующие этим этапам праздники. Время в начале года растет по праздникам и к концу его убывает.
Есть день в календаре, когда в голове московского наблюдателя точка света протягивается линией, и есть соответствующий этому праздник. Есть день, когда эта линия (луч) растекается плоскостью света – и для этого есть праздник. Наконец, есть день и есть праздник, когда плоскость света разворачивается полным пространством.
Разумеется, сам по себе год не растет, тем более не раскладывается, как короб. Это происходит в нашем воображении, мы так воспринимаем прибавление и убывание света, но наше восприятие также подчинено некоторому закону развития – стало быть, и оно может быть «расчерчено», разложено на определенные стадии роста.
ПОВОРОТЫ И ОТКРЫТИЯ
Первое упражнение по московскому черчению. В начале года на чистый лист бумаги (времени) ставится точка.
Проще представить черную школьную доску и на ней точку, поставленную мелом. Так легче обозначить появление света. Это первый в нашем году праздник: точка – это единица, «корпускула» света, Рождественская звезда. Она появляется из кромешной тьмы в самые короткие дни года, в конце декабря. С нее начинается отсчет светового года. Его стартовый пункт – Рождество.
* * *
Дальше ставится вторая точка. В московском календаре ее отыскать нетрудно. Это Сретение (по старому календарю 2 февраля, по новому – 15-е, сороковой день после Рождества).
Христос во второй раз является людям: отсюда это «двоеточие». Младенца Христа впервые приносят в храм, где его встречает старец Симеон: так, согласно церковной символике, встречаются старое и новое времена, рисуется «двоеточие» Библии – Ветхий и Новый Заветы.
Для Москвы языческой – Москва не вполне еще избавилась от воспоминаний о язычестве – это связывается с сюжетом встречи двух сезонов, зимы и весны. Сретению соответствует Масленица: встреча, выкликание солнца. Сретение буквально и есть встреча. Этот праздник в том или ином виде существует в большинстве календарей. Церковь христианизировала древний языческий праздник; для нее это «неделя сыропустная и мясопустная», начало Великого поста. Таким образом, языческая Масленица оказывается в кругу переходящих церковных праздников, кочующих в календаре с места на место. Но, так или иначе, это место в календаре близко «стационарному» празднику Сретения. Они и по смыслу близки: тот и другой праздник означают встречу разных эпох, разных времен (года).
Рассматривая этот праздник, мы наблюдаем две точки – две стороны, двух участников события. Символ Сретения – «двоица». И далее: от одного к другому участнику события протягивается невидимый луч (времени). По этому лучу год начинает движение, начинается его постепенный разворот в пространство.
Неслучайно этот «двоящийся» праздник в году стоит в календаре как будто в одном шаге от Рождества. Время в Москве, окаменевшей за зиму, понемногу приходит в движение, делает первый шаг. Время учится ходить, как младенец – по линии, по тонкому лучу света.
Я рассматриваю праздник как некую пространственную фигуру и нахожу, что его устройство весьма разумно; он устроен точно по законам моей «праздной» геометрии. В нем видна последовательность: от «однозвездного» Рождественского праздника мы переходим к «двоящемуся» Сретению. Год все еще мал, но он уже прибавил в числе измерений. В этом смысле февральское Сретение представляется своеобразным «детством» года.
Все логично. Год понемногу разворачивается.
День за днем прибывает свет, прибывает жизнь.
* * *
Далее, по идее, нужно делать следующий шаг: от одномерной линии (луча) к двумерной плоскости (света). Так поэтапно должно расти помещение года.
Но не все так просто – все уже очень непросто, ведь мы говорим не об одних только точках и линиях, но о восприятии времени, о том, как последовательность больших праздников в году понемногу приучает московского человека к тому, как велико и поместительно время, как грамотно и складно устроен божий мир.
Точка (звезда), линия (луч, первый шаг от зимы к весне, символика встречи), плоскость – кстати, что такое плоскость света? – все эти образы открывают значительную глубину смысла. Они сложны и серьезны. Свет и самая жизнь появляется и растет; растет время, прибавляется жизнь. Но жизнь конечна. В «февральском» детстве, в самом начале жизненного пути к нам приходит сознание конечности собственной жизни.
На «чертеже» это выглядит так: проведенная мелом линия в одно мгновение может прерваться, утонуть в черном. Таково графическое отражение нашей мысли о смерти. Жизнь представляется тонкой нитью света, смерть прерывает ее. Заливает поле времени черным цветом.
Христианский календарь находит для этого должный образ: светлая нить, луч жизни протягивается над темной пропастью Великого поста.
Великий пост – сезон драматический; время на его протяжении натянуто струной. Но это также праздник: другой, протяженный, иначе окрашенный род церемонии. Праздники – это не одно только пение и пляски; это дни, свободные от будничной суеты, открытые для размышления, для помещения себя в бесконечность времени. Себя, конечного, требуется поместить в бесконечность, и так принять мысль о смерти: таково праздничное (великопостное) значение символа – линии, протянутой над темнотой.
Но вот приходит Пасха. По сути, в этот день Москва празднует бессмертие – для нее это главный праздник в году. На нашем чертеже это означает, что тонкий луч света более не один: он переплетается, сливается с другими лучами, растекается в плоскость, скатерть света. Символика Пасхи сложна и многогранна, однако этот образ прост и утешителен: вся земля развернута скатертью под лучами солнца, окончательно победившего зиму и (одномерную, единичную) смерть.
Так же просто и понятно наблюдателю, который взялся разобрать устройство года, «геометрическое» значение этого главного весеннего праздника. Пасха – это очередная ступень в развороте года, именно ступень, на которую можно уверенно опереться, а не ходить над прорвой времени по тонкому лучу, как по канату. Это очередное прибавление нашему праздничному году: точка, линия, – теперь плоскость (скатерть времени).
Рост года, видимый нами как рост света, продолжается. Теперь очевидно (с каждым шагом становится все более очевидно), что совершается не игра, не одни только упражнения с «коробом Пифагора». Календарь – не простое перечисление дат, не одно только прибавление дня за днем, но постепенное (сезонное) преображение сознания московского наблюдателя – как растущего поля смыслов, особого ментального помещения.
Так, поэтапно, меняется ощущение времени у празднующей Москвы. В своем воображении она раскладывается как, цветной короб, развертывается, как кокон света.
* * *
Далее в календаре Троица. Это очередной «переходный» пункт в строительстве года. После рождественской точки, после сретенского луча, после пасхального пребывания в плоскости (скатерти) света время, наконец, разворачивается в объем.
Троица: время делается «трехмерно».
В июне год развернут максимально. Свет достигает полноты, астрономического максимума. По новому календарю это конец июня. По старому – начало июля, Иванов день, праздник в честь Иоанна Крестителя. Это высшая точка светового года, момент полноты, предельной близости Москвы к солнцу.
Тут можно вспомнить реальный рельеф Москвы. Нам еще предстоит сравнить в нескольких ключевых точках рельеф Москвы и «синусоиду» ее календаря. В чем-то они схожи; линия московских холмов и впадин временами совпадает с этой «синусоидой». Москва, качаясь на холмах, стекая вниз к реке и следуя за рекой, представляет собой своего рода диаграмму, запись во времени.
На мой взгляд, высшая точка года, когда Москва вся целиком разворачивает себя в пространстве – таков в столице месяц июль, – соответствует положению Кремля на Боровицком холме. В этот момент праздничная Москва велика, почти безгранична; июль – это ее самый глубокий вдох (света), переполнение собой. И есть определенное сходство между июлем и Кремлем; оно будет разобрано в главе «О Кремле и колокольне». Сходство на уровне образа: точка на вершине года, Иванов день «совпадает» с золотой точкой на макушке колокольни Ивана Великого. Это один и тот же Иван: неудивительно, что день в календаре «похож» на купол колокольни.
Если представить себе некую идеальную Москву (сейчас ее различить трудно – она вся заросла новостройками, поспешными и неуместными, но если отвлечься от них и рассмотреть настоящую Москву), то сразу станет видно, как хорошо ее облик согласован с календарем. Москва похожа на календарь. Подъемы и падения ее рельефа, подчеркнутые храмами и колодцами старой застройки, соответствуют подъемам и падениям (бывает и такое) ее праздничного календаря.
Москва не просто проживает год – она катится по нему, как на русских горках: вверх-вниз. Боровицкая горка всегда была высшей точкой в этом катании.
* * *
Здесь же, в Кремле, на макушке июля наступает предел росту московского года. Начинается постепенный спуск с Боровицкой «вершины времени». Летний, полный год, широко развернутая сфера света начинает понемногу сжиматься.
Это странный, не очень заметный, непростой процесс. Или так: его не хочет замечать Москва. Ей хочется пребывать и далее на высоко взбитой Боровицкой подушке. Однако свет пошел на убыль – нужно привыкать к растущей темноте, осваивать новые правила бытия.
Церемония «сжатия» года так же расписана, разложена на праздники. Их множество; их появление и процедура весьма закономерны. Не погружаясь в подробности, но только продолжая чертить нашу предварительную схему, можно указать на несколько ключевых точек (праздников) «убывания» Москвы.
Петр и Павел (12 июля) час убавил, Илья-пророк (2 августа) два уволок. Это классика: беспокойство Москвы по поводу убывания света здесь выражено прямо.
Август: света заметно меньше, небо обещает осень.
В августе в календаре один за другим выступают три Спаса. Три праздника, которые разыгрывают каждый свою тему, но при этом составляют вместе сюжет бо?льший, сводящий их в одно смысловое целое. Нам как раз интересен этот бо?льший сюжет: он показывает, как поэтапно меняется «чертеж» года.