Это – шаркает шаг с бесполезным бесстрашием сердцебиенья, –
шаг –
– смерти, –
– в давно не сметенные листья,
в давно безглагольное сердце: под вывизги рыва планеты швыряемой.
И, – с бесполезной жестокостью больно катаемое и усталое сердце, – разрывчато бьется.
Ты ищешь чего же, душа моя? И ты чего надрываешься, под колесом Зодиака, песком засыпаемая? Здесь все то, что ищешь, – костенеет. Здесь –
– домовладелица –
– Психопержицкая –
– и Непососько – отслюнивают ассигнации. Шелест их слушаешь ты.
Успокойся, душа моя, что тебя нет в том, чего тоже нет, что в деревьях, чуть тронутых, шаркает шаг пешехода на Козиев Третий, что ветер с возвышенной лыси отчесывает взвивы пыли, охлестывает пустоплясом песков, вырываемых из буераков –
– плешивую площадь –
– с заржавшим трамваем!
____________________
Так – что!
Не попрешь на рожон: с чемоданчиком притарарыкал; и – сел к ним на харч.
«Перевезенец наш»
– Перевёзенец наш!
Повели на лысатое место, откуда винтил пустоплясь дуновеньем окраин; смотрели на пригород; как перехвачен он балками; слой пылевой, где обоз ползал издали; медное небо и бледное поле.
И сирая, синяя Русь!
____________________
Отобедали: луком томленым несло.
Позвонил Тиссертацкий: с короткой бородкою, но без усов; обвел каменным глазом; и выбритый череп пронес монотонно в гостиную.
Сколько было здесь, именно здесь, пережито впоследствии!
Входишь, – и тотчас снимаешь очки, потому что – рябит: рои черненьких мух, как охлопочки жженой бумаги, на каре-оранжевом выцвете – вьются винтами в глазах.
Это – крапы обой и горошины желтых протертых кретончиков кресельных; ржаво-рыжавые шторы; их карие крапы; и – пляска предметов: дешевеньких, ношеных, замути зеркала; скос его рамы; растреск потолка обвисает лохмотьями сметанной копоти; ящик под лапистым ситцем; китаец качает фарфорового головою на яркий пестрец, на китайские лаки, на синие птицы, на всю эту старбень; пол – крашен под рваным ковром, на котором затерты рябиновые, голубые и ярко-зеленые лапочки.
Элеонора Леоновна аховым взглядом следит (с раздра-женьем) за действиями Никанора Иваныча, севшего к пепельнице и копающего пережиги листков, не дожженных дотла; вот он вытащил синий задирыш; и силится буквы прочесть.
Любопытно: «пше-вже» получается.
Тут он глазами наткнулся на глазки: как радуги!
Пальчик она приложила ко рту; и – пустила дымок, перевивчатый, легкий; прошла сквозь него; повернулась, – какая-то вся возбужденная.
Вдруг, ухватив рукоять разрезального ножика, вытянув шею и вытянув руку, она острием проколола пространство пред носом подпрыгнувшего Никанора Иваныча.
Разумеется, – в шутку.
– Леоночка, брось-ка ты ножик!
____________________
Бубнил Тиссертацкий про синие лица солдат, про трахомы, которые распространяются противогазовой маской; а черные крапы садились мушиного стаей на стекла очков Никанора Ивановича; по каким-то своим перемигам между Тиссертацким и Тителевым выяснялось, что он, Никанор, им мешает, что именно в пятницу частное здесь заседанье статистиков; и зазвонились: Зеронский, Трекашкина-Щев-лих, Мардарий Муфлончик и доктор Цецос.
Никанор же Иваныч пошел: затвориться; постельной пружиной скрипел: без огня; кавардачило; мухи летали в глазах, а сквозь них – синелицый солдат в черном шлеме расстреливал облако хлора.
– Ну и разговорчики же! Сон укачивал.
И, –
как –
– под ухами бухавших пушек, – привзвизги разбитых дивизий!
Но это пыхтело и фыркало: под полом; и, разбиваясь на дрызги –
– дивизий, –
– дрежжал: «Ундервуд».
– Непокойный дом: дом с резонансами!
Дом с резонансами
Бита мастистая карта, которой рука Никанора Ивановича собиралась ударить…
Как?
– Тителев, Тителев!
А переехал, и Тителев стал – «тилилик»; чудеса в решете, как сказал духовидец!
Воспитанный Бюхнером[5 - Бюхнер Георг (1813–1837) – немецкий писатель, драматург, политический деятель.], сам нигилист, невесомостям сим в решете он не верил, а яйцам, в нем спрятанным; как они сквозь решето могли просто утечь в его мозг головными абстракциями, чтоб из уха вторично родиться?