Он исподлобья воззрился на меня. Его игривые глазки усмехались – в их коричневой глубине не ощущалось никакой тяготы.
Навесив на стаканы красноватые кружки грейпфрута, Обозько подал мне коктейль.
– Ну, в общем-то, да, – сказал он. – У нас небольшой город. Мы должны держаться вместе – защищать себе подобного. Время, сам знаешь, не простое, а в не столь давние времена было куда хуже, в общем, не просто. Так что… мы привыкли, срослись. Ты же спец по таким делам – должен понимать. В основном тогда, в не столько давние, сколько смутные времена и сложилась внутренняя ячейка – сообщество знающих, умеющих, понимающих, ценных в своём роде людей. Ты думаешь, мне было легко поднять и удержать такое дело как мои «Ключи»? Ох, как непросто. Ко многим пришлось подыскивать подходы. Хорошо, что в подобной сфере услуг я был первым – конкуренции не было. И теперь этот рынок – мой. Это я тебе скажу очень точно. Вот сейчас посидим, повспоминаем и спустимся вниз, а там сам увидишь, на чём стоим, за что держимся… Где собираются значимые люди? У меня! Или бывают. Сам мэр – постоянный гость. Заходит покушать и искупаться в моих чистых студёных ключевых источниках – это знаешь, я тебе доложу, такая чудесная, такая живительная вода, даёшься диву, что она творит с человеком! После неё несёшь себя по земельке как младенец – так легко и спокойно делается. Ты удивишься. Вот, значит… если тебя не удовлетворит мой рассказ о Ромке, который я вознамерился поведать, то ты сможешь прямо у меня, тут, если не брезгуешь, увидеть нужное тебе чиновничье лицо – все тусуются здесь. У меня. Вот так-то. Если тебе надо подписать какие бумажки, они подпишут, ты не беспокойся. Можешь расслабиться и наслаждаться.
Он явно захмелел.
– Что ж, это значительно упростит предстоящие заботы.
– Упростит, упростит! В этом нету никакого сомнения. Но сперва, будь добр, без протокола, в приватной обстановке, послушай одну историю. Я многое знаю. Я потом выяснял. Мне это надо было для раскрутки моего дела. Чтобы оно лучше шло. Очень уж хотелось процветать. И, вроде как, получается. Ну да теперь не о том, я отвлекаюсь… Мне есть, что рассказать о Романе. Ты наверняка ничего подобного не знаешь и даже не слышал. В рапортах и отчётах такого не пишут. Я думаю, тебе будет небезынтересно и даже поучительно послушать.
– Хорошо. Я готов выслушать всё, что ты готов сообщить по этому делу.
– Фу, – сказал Обозько. – Насколько же ты пошл в своём официозе. Это действительно интересное и загадочное дело. В наших местах происходило много чего чудного и фантастичного. Хотя ты, наверное, кое-что помнишь. Ведь всё началось ещё тогда, когда нас захлестнула вся эта возня с царскими деньгами.
– Помню. Тогда говорили много всякого, но это всё домыслы и досужие сплетни. Не думаю, что такое могло быть на самом деле.
Обозько ухватил бутылку коньяка. Наполнил стаканы.
– Твоё здоровье! – Он приветственно поднял стакан и неторопливо, мелкими глотками, осушил его. Раскурил новую сигару. Предложил мне. Я отказался. Он с удобством откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу и, держа в одной руке стакан, а в другой сигару, приступил к рассказу.
– Ну, так ты всё же послушай. Начну издалека. С того момента, когда по школе стал болтаться этот самый Садов, будто впавший в прострацию – глючащий и спящий на ходу. Помнишь?
– Такое не забывается.
– Верно. Не каждый день в школе заводится сомнамбула. Он и без того был чудиком. Грязнулей. С прибамбахами пацан. Такого было грех не отколошматить. Долбишь его и думаешь: «Может, проснётся, может, человеком станет?» А то впадёшь в такое остервенение… и вот мажешь от плеча, со всего маха! А он такой жалкий, зажмётся в углу, руками прикрывается, чего-то попискивает – и никакого отпора. Так бы и раздавить! – Обозько пухлыми короткими пальцами стиснул пухлый коньячный стакан, вытолкнул из себя густое облако дыма и в сердцах изобразил плевок, то ли от злобы, то ли от омерзения, то ли от желания отогнать навязчивый образ, явившийся из давно минувшего.
Он опомнился, – видимо, сообразил, насколько неблагоприятное впечатление он может на меня произвести, какие появятся у меня мысли от такого поведения и отношения к Садову. Посмотрел на меня с замешательством.
– А вообще-то мы его не замечали… ходит – и пусть ходит, – сказал он. – Мало ли кто есть вокруг… вот ты, например. Ты тоже там был. Мы с тобой толком и не знались. Но сейчас нам это не помешает, верно? Единое прошлое сплотит нас крепче… ну, крепче… не знаю чего. В голову лезет одна несуразица: бабы, выпивка – кутёж, в общем. – Он опять посмотрел исподлобья – умоляюще или, может, просительно?
– Я понял, – подбодрил я Обозько. – Продолжай. Что ты там накопал? Только – правду, без всяких прикрас и без отсебятины.
– Нет, что ты, я всё – как есть! Зачем врать? В таком деле лишняя несуразица – пиши пропало. И без того достаёт всяческой галиматьи. Куда ни сунешься, везде – дрянь, в которую и верить-то ни с руки. А веришь! Веришь, потому что сам там был – в том времени. И здесь был, то есть теперь… был, и пропитался обстановкой, почувствовал атмосферу – видел отголоски большого дела, проходящего стороной от всеобщих глаз. Ты, наверное, не знаешь, но мой отец был непосредственным участником тех событий.
– Да что ты?
– Представь себе. Когда я заполучил в личное пользование пять рублей, получилось так, что их увидел отец. И я был вынужден рассказать ему о кладе, якобы спрятанном в стенах вот этого здания, который случайно открылся неким ребятам, но кроме этих, никому теперь не нужных, денег, они ничего не нашли. Может, плохо искали, а может, больше ничего нету. Ну, а если есть, вот уж кому-то повезёт!
Долго я слушал Обозько, но его рассказ так и не был окончен. Мы отложили его на вечер – до нашей встречи в ресторанном зале. Я по-прежнему хотел оглядеть милую моему сердцу сторонку, а для этого мне надо было хорошенько отдохнуть, то есть полноценно поесть и пораньше улечься спать.
Обозько не возражал. Он, умильно улыбнувшись, оставив на столе угощение, скромно удалился.
Я весомо подорвал здоровье принятым со сна алкоголем и сигарным дымом. Последний, слава богу, благополучно уносился в вентиляционный шлюз. К сожалению, этого нельзя было сказать об алкоголе. Будучи так скоро одурманенным, я не сумел в полной мере подивиться внешнему виду Обозько, чрезвычайно бросающемуся в глаза своей несуразностью, – это, если смотреть на стоящего круглого Обозько, одётого до крайности пёстро и с непомерной волосяной порослью на руках и ногах. Не подивился я этому, а лишь сухо, отстранёно отметил.
Я постарался привести себя в чувства горячим чаем, который был у меня в термосе, и повторным холодным душем – в комнате имелся санузел: ключевая вода нагнеталась насосами в баки на чердаке, отдельные для горячей и холодной воды, о необычности которой хозяин не сказал пока ничего конкретного. Перед уходом он только наполнил водой – прямо из-под крана – большой стакан и жадно её выпил, взахлёб. С удовлетворением утерев рукой подбородок, он посоветовал:
– Поправляй здоровье водичкой – очень хорошая водичка! У нас вся вода своя, так что – пользуйся! – И добавил, имея в виду небольшой беспорядок – последствия нашего скромного застолья: – Ничего не трогай, я пришлю прибраться Алёнку. Очень милая девочка. Только многовато самомнения. А так ничего… да. Жду тебя через часик. Познакомишься с моим семейством. Мы часто здесь ужинаем.
Несмотря на моё категорическое намерение рано лечь спать, я понимал, что, отправляясь в публичное, а в данном случае злачное место – в ресторан, я рискую нарваться на радушный приём со стороны какого-нибудь предприимчивого или влиятельного в здешних местах господина – от такого за просто так не сбежишь, не уклонишься от изрядной дозы всевозможных благ и увеселений. И я, понимая это, не стремился уклоняться. Но сперва мне хотелось обжиться, то есть привыкнуть к новой обстановке, так как от чрезмерных нагрузок мой рассудок непременно помешается – потеряет здравомыслие, объективность суждения, чего я ни в себе, ни в людях никогда не приветствовал.
Перед этим мне надлежало спуститься, чтобы поставить машину на отгороженную стоянку и забрать из неё чемодан с вещами. Поэтому, достав из портфеля термос, я ограничился одним чаем, отложив на потом третий душ за день, – если считать обязательное утреннее полоскание.
Когда я вышел из номера, то сразу заметил пригожую, но слегка растрёпанную девичью головку, выглядывающую из-за угла возле лестничной площадки. Девушка не смутилась. Она с бесстрастным лицом вышла в коридор и направилась ко мне. Она приблизилась, и я сложил золотые буквы, прикреплённые к кармашку её розовой форменной рубашки, в слово: Алёна. Она, по-видимому, поджидала моего выхода из номера, чтобы в нём прибраться, и поджидала на почтительном расстоянии, дабы не обеспокоить, не потревожить – боже упаси! – меня, важного гостя, о котором печётся сам хозяин.
Я хотел запереть дверь, но остановился, разгадав её намерения.
Она взялась за дверную ручку. Я находился в каком-то непонятном для себя замешательстве, и поэтому не двигался с места. Отчего ей, чтобы попасть в номер, пришлось протискиваться: она сделала это чопорно, вытянувшись телом, привлекательным в своих формах. Она озорно взглянула на меня и шмыгнула внутрь.
«Наверное, я ей понравился, – подумал я. – Стану этим тешиться – это приятно».
Очень приятно, когда молодая и привлекательная девушка заигрывает с тобой, дразнит тебя, но всегда неясно, что за этим стоит, на что она рассчитывает, что хочет? Может, это просто баловство? Тогда – стыд и позор на твою седую голову! Может, надежда на контакт? Но это, скорее всего, самая наглая и беззастенчивая лесть себе самому. Обманка. Поддавшись которой, можно угодить в дурацкое положение. А не хотелось бы… Не хотелось бы обидеть ни её, ни себя.
Я менее всего хотел задумываться о возникающем между мужчиной и женщиной притяжении. Решать дополнительные ребусы и загадки. Не ко времени это.
Я как можно корректнее и теплее улыбнулся в ответ и прикрыл дверь под №15, которую она оставила приоткрытой.
«Кому же не нравится нравиться?» – пронеслось в голове каламбуром, который мне понравился. И я остался доволен и им, и этим неожиданным и приятным маленьким происшествием.
Спустившись в прохладу влажного первого этажа, я посмотрел в сумрак ресторанного зала. За столиками копошились люди. Свободных мест было много: шёл седьмой час вечера, и основной наплыв посетителей, надо думать, ожидался с минуты на минуту.
«Хорошо, что мне отвели крайнюю комнату, а то шум в самые популярные вечерние часы мог бы меня беспокоить».
Цилиндр в центре залы по-прежнему сиял, и журчали струи воды. Возле него стоял мальчик трёх лет. Он протягивал пухлую руку, в которой была прозрачная кружка. Он подставлял кружку под игривую струйку воды с одной из сторон фонтана. Рядом с мальчиком была девочка, года на два старше. Она следила за ним. А на верхотуре цилиндра привычно улыбались ангелочки, такие же пухлые, как и мальчик с кружкой.
Я подошёл к метрдотелю.
– Где мне наиболее удобно оставить машину? Я видел отгороженную стоянку…
Он не улыбнулся. Он был бесстрастен. Его лицо не выражало никаких эмоций.
– Да, то место отведено для автомобилей постояльцев и работников. Вы можете им воспользоваться.
– Спасибо!
Я только в этот раз разглядел, что за склянки выстроились за его спиной. Там были соки, всевозможные фруктово-ягодные напитки, кофе и чай. Под рукой же метрдотеля-бармена, частично скрываемое стойкой, находилось: кофеварка, два чайника быстрого кипячения, множество кружек, стаканов, ложек и блюдец. Сбоку, ближе ко входу, крепясь к стойке и потолку размещался длинный список услуг с расценками, а внизу написано: «Кружка ключевой воды для утоления жажды – всякому желающему! бесплатно!». Рядом стояла небольшая табличка, на которой были изображены бутылка вина со стаканом и дымящаяся сигарета, – они были перечёркнуты: «У нас не пьют и не курят», – гласила надпись.
Однако!
«А что это за дым и весьма определённый коньячно-винный запах так недавно наполняли мой номер? Я понимаю, что хозяин сам определяет дозволенное себе и своим гостям. Да и всякий постоялец может, уединившись в номере, делать всё, что пожелает. Лишь бы не портил чужое имущество! Но разве из этого не следует, что хозяин придерживается здорового образа жизни? И тогда, если это так, зачем, скажите, пожалуйста, несколько минут назад Обозько столь усердно себя гробил? К тому же для неумеренных возлияний, которым мы придавались, нужна привычка! А сигары? Баловство? Которое всякий нет-нет да позволяет себе? Или эта жертва ради меня? Во имя меня! Для налаживания контакта. Или была поставлена иная цель? Что-то… что пока не ясно».
Я вышел в вечерний мир.
Густая растительность, заполонившая пространство вокруг заведения, давала так много тени, что майское солнце, склонившееся к горизонту, лишь в редких местах пробивало себе путь до земли. Игра света и тени вокруг старого, но облагороженного здания завораживала необыкновенным искажением перспективы.
С предельным вниманием, памятуя о своём опьянении, я переставил машину на положенное место, туда, где имелся навес. Взял из багажника чемодан, опрокинул его на колёсики и покатил к двустворчатым дверям «Студёных ключей».
На этот раз меня встречал лакей или, скорее всего, носильщик. Он отобрал у меня ношу и, раскрыв дверь, пригласил входить первым. Это был невысокий, поджарый мужчина лет сорока. Что-то в нём показалось мне знакомым.