Как пахнет ветер
Эфемерная девушка-консультант словно облако подплывает к нам и приветствует на итальянском. Марсель отвечает ей, а затем с видом человека, выигравшего в лотерею, обращается ко мне:
– Она зовет тебя. Ступай!
– Но я не понимаю, что она говорит, – шепчу я ему, сгорая от стыда. – И вообще, зачем мы здесь?
– Тебе не нужно говорить, займись примеркой.
Я чувствую на пояснице ладонь Марселя, и он бережно подталкивает меня к продавщице с меховым беретом в руках. Не замечаю, как примеряю с десяток шапок и котелков.
– Мне понравился черный, а тебе?
– И мне, – с удовольствием подмечаю совпадение наших вкусов, а дальше он делает мне подарок.
– Signorina, voglio comprare questo berretto. Ed ecco questi guanti. Confezione per favore.
Из всех слов я понимаю, что речь идет о берете и какой-то галантерее, которую он разглядывал все это время на центральной витрине.
– Марсель, давай я…
Он оборачивается и чуть склоняет голову набок. Его глаза блестят, как у нашкодившего мальчишки.
– Надеюсь, ты сейчас не собиралась меня опозорить? Иди-ка сюда. – Он протягивает руку, пока консультантша возится с кассовым аппаратом, и водружает точно корону меховой берет, пришедшийся по душе нам обоим. К нему в тон он подобрал перчатки с меховой опушкой.
– Женщина должна хранить руки в тепле, – нежно произносит он, а я задумываюсь о том, как быстро мы перешагнули грань взаимной неприязни и ступили на путь… а в чем заключается этот путь?
Марсель ухаживает за мной, а я, пленяясь его красотой, принимаю знаки внимания, не взвешивая, насколько это правильно. Наверное, когда влюбляешься, вообще редко отдаешь себе отчет своим действиям. И кажется, я только что призналась себе.
– Даже не знаю, что сказать…
– В Италии говорят «Grazie di cuore!», что означает «Благодарю от всего сердца!», но ты американка, можешь просто поцеловать меня, – улыбается он, а я вспыхиваю, как инквизиторский факел – ярким, пылающим пламенем рдеют мои щеки.
– Знаешь, в душе я та еще итальянка! Grazie di cuore!
Марсель смеется и картинно вздыхает, всем видом демонстрируя горькое разочарование.
Мы покидаем укромный уголок царства меха и роскоши заметно сблизившись. Обедаем в местной траттории, где за домашней едой пролетает половина дня. Согревшиеся и сытые мы возвращаемся на улицы Кортины в сумерках.
– Ты хорошо говоришь по-итальянски и ориентируешься в городе. Часто возишь сюда девушек?
Марсель смотрит на меня сверху вниз, заглядывая в глаза.
– Женщины всегда додумывают там, где не хватает информации, да? – Он качает головой, пробуждая во мне совесть, но все же отвечает: – Я регулярно сюда приезжаю, поэтому знаю город.
– Зачем приезжать в одно и то же место, когда мир такой большой?
– По работе.
Общение с Марселем похоже на серфинг – как только мерещится, что оседлал волну, так она тут же сбивает с доски. В одно мгновение он теплый и душевный, а через секунду становится отчужденным и резким.
Я не скрываю растерянности, а он читает меня, как книгу.
– Не думаю, что тебе интересно слушать о моей работе, поэтому не мучаю напрасной болтовней.
А я хочу возразить, сказать, что он заблуждается, высказать ему заинтересованность, но вместо этого с моих губ срывается чудовищный до невозможности вопрос:
– Ты решил со мной поразвеяться?
«Эби, что ты мелешь?»
– Боже! Я имела в виду…
Но он уже хохочет, запрокинув голову.
– Ты мне нравишься, Эбигейл Фрост. Твоя прямота бывает и глупой и милой одновременно.
– Совсем как твои комплименты – приятными и грубыми.
Марсель снова хохочет.
Мы возвращаемся на Корсо Италия, а его смех эхом летит по всей улице. Ох, мама бы сейчас сказала, что он привлекает к себе внимание. Может, мужчины тоже любят покрасоваться? Интересно было бы посмотреть, как эти двое столкнутся в одном месте!
– О чем ты просила в прошлый раз, стоя у базилики?
Мы, не сговариваясь, смотрим на возвышающуюся башню, подсвеченную огнями.
– С чего ты взял, что я о чем-то просила?
– Мне так показалось.
Я медлю с ответом – сложно объяснить в двух словах зревшее годами неудовлетворение.
– Если расскажу, то вряд ли сбудется.
Марсель закатывает глаза, имея иное мнение на сей счет.
– Все зависит от того, как сильно ты в это веришь и как много в этом направлении работаешь.
– Не слишком ли прагматично для обычной молитвы?
– Давай проверим?
Марсель широко шагает к базилике, и догнать его удается лишь перебежками. То, что мне видится сложным или невозможным, для него – пустяковое дело, будь то дорогая покупка или проникновение в церковь. Но я следую за ним вдоль украшенных барельефами и волютами серо-голубых стен с утопленными колоннами. В лампадах и подсвечниках дрожат свечи. Со свода купола меж распалубок на нас взирают потускневшие фрески. Мы минуем десяток рядов деревянных скамей на пути к алтарю и замираем перед изображением Мадонны.
– Думаю, здесь твою молитву услышат быстрее, – говорит Марсель, разглядывая церковное убранство. И я, как американка, от всего сердца его обнимаю.
– Как будет «Извини» по-итальянски? – спрашиваю я, отстраняясь.
– Неважно, – торжественным шепотом произносит он. – Мне понравилось.
Мы оба беззвучно смеемся, занимая места в первом ряду. Я закрываю глаза и погружаюсь в молитву. И пусть прошу я о том же, мое естество уже пребывает в блаженстве, отринув смятение.
После базилики мы забредаем в небольшой бар и выпиваем по бокалу вина. Вино выбирает Марсель и, надо признать, вкус у него отменный.
– Такое легкое и приятное, как виноградный сок.
Мой спутник загадочно играет бокалом в руке.
– У тебя есть планы на завтра?
– Мы с Евой и Бри договорились не строить планов.
– М, наши спасительницы! – улыбается Марсель. – Они не расстроятся, если я лишу их твоего общества?
Я еще не знаю, как загладить вину перед подругами за сегодняшнее внезапное исчезновение – возможно, придется самой раскошелиться на ужин в ресторане со звездою «Мишлен», но разве оно того не стоит?
– Можем рискнуть.
– А вот это уже похоже на тост!
Марсель провожает меня до гостиницы, и я машу рукой отъезжающему такси на прощание, надеясь, что сквозь окно ему не разглядеть грусть в моих глазах.
Этот странный мужчина разжег костер в моей душе. Мои чувства бурлят, как в огромном котле. С ним невыносимо и легко, смешно и страшно. И каждый раз, когда мы удаляемся друг от друга, мне с трудом дается новый вдох.
Глядя ему вслед, я думаю лишь об одном…
«Ты как мой кислород на вершине горы. Но что же станет со мной, если ты навсегда исчезнешь?»
Глава 3. Беллуно
– Эбигейл Фрост, решительно заявляю, это наша последняя совместная поездка! – Сердитая Ева смотрит на меня пронзительным взглядом синих глаз, а Бри морщит нос и поправляет ее:
– Кажется, слово «последний» в горах лучше не использовать.
Ева стискивает зубы, чтобы не выплеснуть гнев на нее – на орехи должно достаться мне, и я не виню подругу в желании привести наказание в действие, но как любой осужденный перед казнью все же рассчитываю на посмертную уступку.
– Я не планировала никуда уходить – по телевизору показывали хороший фильм, а потом…
– Тебя выкрал сноубордист? – Бри с ходу обрывает никчемное объяснение и попадает в десятку. Возникшая пауза производит фурор. – Святой Юпитер, так это правда?!
– Когда ты стала язычницей?
– Не меняй тему, Эби! Я права? А эти цветы – тоже от него?
Ева в изумлении смотрит на ликующую Бри, как на обезумевшую провидицу.
– Что-то я перестала улавливать смысл разговора…
– Ох, Ева! Наша подружка закрутила роман! – хохочет Бри. – И чем же вы занимались, пока мы помирали со скуки в палеонтологическом музее?
– Да ничем особенным: гуляли по городу, обедали в траттории.
– Ой ли? – не верит Бри, но я молчу, лелея у сердца счастливые мгновения, что провела рядом с Марселем. У волшебства есть причуда рушиться от болтовни. – Надо же! Ты ухватила суперзвезду первой!
– Не поведайте вы ему адрес нашей гостиницы, все закончилось бы вместе с бурей.
– Но мы ничего ему не говорили, – возражает Ева.
– Верно, да и когда? Мы видели его лишь однажды, когда вызволяли вас. В той суматохе было не до знакомств, – размышляет Бри. – Должно быть, узнал у кого-то из спасателей. Впрочем, какая разница? Если он еще и находчив, то это добавляет ему очков. Вы договорились о новой встрече?
– Марсель хочет выкрасть меня завтра, если вы позволите.
– Позволим? Позволим?! Мы тебя выгоним на это свидание! Уже придумала, в чем пойдешь?
Ева глубоко вздыхает и касается руки Бри:
– Придержи коней, дорогая. Эбигейл в состоянии одеться сама.
Бри капитулирует, но заговорщически подмигивает мне: когда дело кается любви, она готова простить любые обиды.
– Вы больше не сердитесь?
– Что сделано, то сделано, – устало произносит Ева. – Но будь добра, не заставляй опять за себя переживать.
Бри хлопает в ладоши, встает и решительно идет к двери.
– Теперь мы можем нормально поужинать? То, чем нас кормили на экскурсии, просится у меня наружу. Еще минуту и Эби тоже это увидит.
– Ни слова больше! – Ева грозит ей пальцем и, к моему удивлению, сильно бледнеет. – Черт подери этих итальянцев!
Я помогаю ей встать, вместе мы идем к выходу, но любопытство разбирает меня изнутри.
– Вам не понравилась паста или в пиццу положили голубой сыр?
– Хуже! Нас накормили блинами, замешанными на свиной крови! – переходит на шепот Ева, удерживая подкативший к горлу ком. – Не будем об этом.
Она крепко держится за мою руку, переводя дух, а затем между делом произносит слова, которые останавливают мое дыхание:
– В коем-то веке ты выглядишь счастливой. Жаль, что ваша сказка скоро закончится.
***
Всю ночь волнение распирало мне грудь и, так и не уснув, я меряю комнату шагами, будто от их количества зависит судьба человечества. Воображаю наши разговоры с Марселем – как жалуюсь ему на боль, которая наконец настигла мышцы; как рассказываю о гастрономических приключениях подруг. Но сколько бы ни гнала мысли о возвращении домой, я вновь и вновь натыкаюсь на них, как на клинок, вспарывающий сердце. Прелесть курортного романа в мимолетности, он остается ярким воспоминанием у тех, кто добровольно подписал незримый любовный контракт. И пускай наша сделка еще не подписана, я уже думаю о том, как продлить ее срок.
Чтобы хоть как-то прийти в себя, я умываюсь холодной водой и размышляю над предстоящей поездкой. Все, что мне известно – нас не будет весь день, а может и вечер. На всякий случай собираю дорожную сумку: закидываю в нее сменные джинсы и свитер – черт его знает зачем, одно платье и кое-что из белья – если быть готовой, то ко всему.
Мы встречаемся с Марселем у арендованного им золотистого «SEAT Leon», и он с любопытством разглядывает мой наряд, придерживая дверь машины открытой.
– У тебя необычный вкус на сумочки, – посмеивается он. – Или это косметичка?
– Чтобы женщина выбрала уместный костюм на свидание, ее нужно заранее предупредить о том, где оно состоится. В прошлый раз ты устроил экскурсию по городу – насыщенную и познавательную, но длительную настолько, что поплатился в прямом смысле слова. Имей в виду, так можно и разориться.
– Так у нас свидание? – Марсель нависает надо мной с лукавой улыбкой, сулящей очередные сети, в которых мне суждено увязнуть. Я сбита с толку его вопросом.
– А напомни-ка, ради чего я встала в такую рань, бросила подруг и позорюсь, выслушивая твои шуточки?
– И все эти подвиги ради меня, я польщен! В свое оправдание скажу, что ради тебя я поборол снежную бурю.
– Хвастунишка! Если продолжишь стоять на улице, то сляжешь с ангиной.
Марсель закрывает дверь, обходит машину и занимает водительское место, растирая руки. У него хорошее настроение, отчего салон хэтчбека наполняется флюидами уюта и веселья.
Через четверть часа город остается позади, взору открываются молочные равнины, играющие под утренним солнцем серебром. Они сменяются пушистыми холмами, которые в снежном одеянии напоминают бредущих путников, чьи пенулы усыпаны звездной пылью.
– Надеюсь, мы не едем кататься на лыжах? Признаться, после тренировки с инструктором у меня болят все мышцы.
– Это тот, что бросил тебя на горе одну?
– После того досадного происшествия я сменила учителя. И все же?
– Мы едем в городок Беллуно.
– Надеюсь, там так же красиво, как и его название. А что там?
– Вообще-то мне нужно туда по работе, но я не хотел терять целый день, поэтому решил, что мы можем провести его вместе.
– По работе?
– Обещаю, это не займет много времени. Мы вдоволь нагуляемся и где-нибудь пообедаем. А если захочешь, проберемся в какой-нибудь из соборов, чтобы загадать новое желание.
Пока Марсель следит за дорогой, крепко удерживая руль, я тайком любуюсь его профилем: сегодня он гладко выбрит, что подчеркивает линию волевого подбородка; уголки губ слегка приподняты, а в зеленых глазах лучится свет. Впору бы возмутиться, что он все решил за меня – так извечно поступает моя мать, но вместо этого я тешусь мыслью о его нежелании быть вдали от меня.
– Вчера ты рассказал все возможное и невозможное о городе и его традициях, но не обмолвился и словом о том, чем занимаешься, где живешь…
Я отворачиваюсь к окну, чтобы мои слова звучали отстраненно, и делаю вид, что любуюсь уже приевшимся пейзажем.
– Тебе всерьез интересно?
– Я бы не села в машину, будь это иначе. – Что ж, в моем возрасте можно говорить откровенно.
– Хороший ответ. Так, с чего бы начать… – Он потирает ямочку на подбородке и разводит руками, на секунду отпуская руль. – Откуда я? Сложный вопрос, ведь у меня нет страны, города или дома, где бы я жил постоянно.
– Как такое возможно?
– У моих родителей межэтнический брак: мама – коренная флорентийка, отец – уроженец Канады. И все бы ничего, но ни один из них не смог изменить родине, поэтому с детства я жил на две страны. С возрастом открываешь для себя преимущества такой жизни, но будучи маленьким ребенком, ненавидишь мотыляться с одного конца света на другой.
В груди свинцом разливается печаль: да и на что я рассчитывала – что мы окажемся соседями?
– Так вот откуда ты знаешь итальянский.
– Si, signorina! Лето я проводил с матерью в Италии, а осенью отец увозил меня в Торонто, к началу хоккейного сезона.
– Заядлый болельщик?
– Скорее несостоявшийся чемпион. У таких с рождением детей появляется миссия – воплотить свои несбыточные мечты через них.
– Так ты хоккеист? Вот уж не сказала бы.
– Ты права. Я – горькое разочарование своего отца, но я не ропщу. Да и он, кажется, уже смирился с тем, что я выбрал свой путь. Ты голодна? – вдруг спрашивает Марсель.
– Безумно!
– Тогда сделаем остановку! – Он кивает в сторону домика с яркой неоновой вывеской. – Здесь готовят потрясающую пиццу, пальчики оближешь.
В пиццерии несмотря на утро полно народу. Нам достается последний столик не с самым удачным расположением, но я так голодна, что ела бы и стоя на улице.
– Я бы заказала кусочек фирменной пиццы и выпила колы, – произношу я, безнадежно рассматривая меню на итальянском языке.
Марсель неодобрительно цокает языком.
– В Италии не принято заказывать пиццу порционно. У каждого за столом должна быть своя пицца.
– Какой вздор! А если я хочу попробовать несколько видов? Лопнуть от обжорства или притащить друзей, чтобы обменяться кусочками под столом? – смеюсь я.
– Что поделать? Каждая нация непримирима в каких-то вопросах. У нас это кулинария: итальянцы чтут традиции и ревностно относятся к рецептуре. Вот, например, придуманную одним канадцем пиццу с ананасами ты не встретишь ни в одном приличном итальянском заведении.
– Почему?
– Из-за кисло-сладкого вкуса, который не сочетается с классическими ингредиентами вроде оливок, грибов и зелени. Табу распространяется также на кетчуп и майонез, но тут все очевидно.
– Забавный вы народ! Так что же мне заказать?
– Если ищешь совет, то бери «Неаполитанскую»! Здешний пиццайоло формирует лепешку руками, а не скалкой. Выходит изумительно тонкое тесто с хрустящим краем. А соус из помидоров «Сан-Марцано» не оставит тебя равнодушной. Giuro!
Я откладываю меню за ненадобностью.
– Кола, как понимаю, тоже отменяется?
– Попробуй кинотто. Та же газировка, только на основе апельсинов и мирта. Горьковато, но необычно.
Мы делаем заказ, и пока пиццайоло крутит нам пиццы и запекает их в печи, болтаем обо всем подряд.
– Как твои родители справляются с разлукой?
Марсель, мечтательно расслабленный всю дорогу, вдруг настораживается. Его цепкий проницательный взгляд пробирает до костей.
– Никогда не интересовался их формулой счастья. Они по-прежнему любят друг друга. Вот уже 40 лет.
– Невероятно!
– У моей матери пылкий темперамент. Она обожает жару, вино и ненавидит Канаду. Отец не жалует алкоголь, не переносит сиесту и восхищается матерью. Возможно, в их случае сработал закон противоположностей. Они разные, как лед и пламень, но как-то притянулись друг к другу.
«Интересно, на кого он похож больше?»
– Все хорошо? Ты выглядишь расстроенной.
– Твоим родителям можно позавидовать, раз им удалось сохранить чувства.
– Твоим повезло меньше?
– Моих объединяет иная страсть.
– И какая же?
– У нас, можно сказать, целая династия акушеров. Живи ты Нью-Джерси, то хоть раз слышал бы о Магдалене и Дэвиде Фростах.
– Вряд ли я воспользовался бы их услугами, – смеется Марсель. – Какие они?
– О! Если Маргарет Тэтчер прозвали «железной леди», то мама получила бы звание стальной.
– А отец?
– Моя отдушина.
Нам приносят заказ, и какое-то время мы оба предаемся грехопадению, ублажая изголодавшиеся чрева.
– У тебя очень важная профессия, – произносит Марсель, покончив с трапезой. – Помогать жизни явиться на свет – это божье благословение вроде художественного или музыкального дара.
– Наверное, ты прав.
– Должно гордиться своим ремеслом, но ты как будто ему не рада.
– Я иду проторенной дорожкой. Если ты в детстве мучился, оттого что не знал, где твое место, то я – оттого что за меня это место выбрали.
– Но…
– Не всем хватает смелости пойти против семьи, – я с грустью улыбаюсь Марселю, ведь признавать слабость и нерешительность стыдно и неприятно. – Даже вы не принимаете экспериментов в рецептах, чтя вековые традиции национальной кухни. А моя мать может быть чересчур убедительной, если считает то или иное решение лучшим. Мои идеи для нее как тот ананас. Должно быть, я сотворена из меди, раз не смогла отстоять право выбора.
Слова вылетают сами собой. Я чувствую, что мне нет смысла скрывать от Марселя правду, ведь он видит меня насквозь. А он вдруг придвигает свой стул к моему и, оказавшись совсем близко, берет меня за руку.
– Ты забываешь, что сам по себе ананас вкусный, его не обязательно добавлять в пиццу. А еще есть куча других блюд, где он будет к месту. И сравнив себя с медью, ты не учла, что к мягким металлам относится и золото. Возможно, ты себя просто недооцениваешь.
В жизни бывают мгновения, которые хочется, как любимую песню, поставить на повтор. Если меня однажды спросят о том, что из моей жизни я хотела бы повторить, то я без раздумий отвечу – это утро в провинции Беллуно.
Плотно позавтракав, мы возвращаемся в машину. Но наш разговор, по всей видимости, не выходит у Марселя из головы. Он заводит мотор и, выехав на дорогу, обращается ко мне с внезапным воодушевлением:
– Я нашел один плюс в твоей профессии!
– Надо же, один таки отыскался!
– Не сомневаюсь, что ты перечислишь с десяток, но все они будут из разряда «хорошо оплачивается», «престижно» и, возможно, «сакрально».
– Другими словами, перечислю с десяток банальностей? – посмеиваюсь я.
– Mamma mia! Все же ты перевернешь! Я имел в виду примеры, лежащие на поверхности. То, что первым приходит в голову. Но представив тебя принимающей младенца и передающей его матери, я вдруг подумал, что ты вполне себе можешь шутить на рабочем месте, чего не сказать о других врачах. Вообрази хирурга, который веселится над разрезанным пациентом!
Я закатываю глаза. Знал бы он, что творится в операционных!
– Представь себе, хирурги тоже люди. Только времени на рабочем месте они проводят больше, чем за пределами больничных стен. Друзьями чаще становятся коллеги. И где же им еще болтать и шутить? Что касается моей работы… Принято считать, что день родов – большой праздник: отцы получают долгожданных наследников или любимых принцесс, однако никто не говорит о потерях и ужасах, сквозь которые проходят некоторые женщины. И тогда врач уже не божий посланник, а проводник в ад. Ты бы видел глаза матери, потерявшей ребенка в первые часы его жизни, или той, которой приходится рожать мертвое дитя. Как видишь, минусов не меньше, и шутки в операционной не самое страшное, что может произойти.
– А ты говоришь «из меди». Я бы не выдержал.
– Со временем почти ко всему привыкаешь.
– Почти ко всему?
– Да. Мне до сих пор не удалось свыкнуться с мыслью, что я не в силах помочь всем, даже если приложу все свои силы. Сначала мне казалось, что все дело в опыте, ведь я еще не получила лицензию врача. Но потом я стала наблюдать за мамой и заметила, как она уходит в себя после таких смен. Дома она часами ни с кем не разговаривает, чтобы на следующий день как ни в чем не бывало заступить на пост. Я вижу ее улыбку и знаю, что она ненастоящая. Иначе нельзя, ведь на нее смотрит весь персонал, ученики и роженицы. Но я так не могу – меня выворачивает наизнанку от боли, которая порождает лишь боль. И приближаясь к заветной цели будущих врачей, к получению лицензии, я все чаще задаюсь вопросом – смогу ли я посвятить всю жизнь акушерству и улыбаться, как мама, в то время, пока душа разрывается на части?
Наш разговор приобретает серьезный оборот, я совсем не намеревалась вываливать на него гнетущие меня долгое время мысли. Но, как ни странно, Марсель не пугается их, обращаясь в терпеливого, понимающего слушателя. Даже если наши пути разминутся с окончанием отпуска, я навеки останусь благодарна ему за то, что он выслушал меня.
– Но если бросить медицину, – произношу я, подводя итог монологу, – ума не приложу, чем хочу заниматься еще. Многие детьми находят призвание – талантливо рисуют, поют, разбирают анатомические модели, играют в компьютерные игры или плавают. А мне за треть жизни так и не удалось найти себя.
– Для тридцати пяти ты отлично выглядишь! – восклицает Марсель, я улыбаюсь его шутке.
– Иногда ты бываешь вполне сносным.
– Хорошо, что моя матушка не слышала этого замечания. Она бы расстроилась, узнав, что вырастила недостойного сына.
– Вот же кто все переворачивает! – возмущаюсь я. – Странное чувство, будто мы с ней уже знакомы, а ты собираешься на меня наябедничать и выставить в некрасивом свете!
– Поверь, ты в любом свете хороша! Да и бояться тебе нечего: мама никогда не встанет на мою сторону, если мне взбредет обидеть девушку. Она – такая, знаешь, всем мама. И ребенку, и чужому котенку. Ее все обожают! Душевнее человека, пожалуй, я не встречал. А если тебе доведется однажды провести новый год в ее доме, то наутро после праздника на подоконнике ты обнаружишь кучу денег.
– Еще одна итальянская традиция?
Марсель широко улыбается, выворачивая руль.
– Она самая! Считается, что это привлекает финансовое благополучие.
– Как попасть к твоей матери на новый год? – хохочу я, позабыв о дурных мыслях, и не замечаю, как бессознательно раскрываю сокровенные желания.
Как назло первый попавшийся светофор останавливает нас красным светом, и Марсель обращает все внимание на меня.
– А ты бы хотела?
Я отмахиваюсь, невнятно бормочу что-то в ответ, понимая, что выгляжу так же фальшиво, как мать.
***
Беллуно укрылся за спинами Доломитовых Альп в сердце живописной долины Вальбеллуна. По дороге к городу Марсель тычет пальцем в окно.
– Гляди! Видишь впереди вершину в виде шпиля?
Я наклоняюсь, чтобы разглядеть каменное чудо природы, напоминающее предмет мужской гордости.
– Выглядит, как что-то совсем другое. Неприличное.
Марсель забавляется от души.
– Совершенно верно! Прости, не мог удержаться, чтобы не узнать твоего мнения. Дело в том, что вокруг Гуселы – вершина называется Гусела дель Вескова – ходит пошленькая легенда. Некогда один епископ вдруг озаботился внешним видом монолита. По всей видимости, заботило это только его, но он сослался на беспокойство за непорочных девиц в его епархии, которые под влиянием дьявола могли соблазниться, сойти с пути истинного и поддаться плотским утехам. Он сочинил историю, будто это не что иное, как игла, принесенная ангелами с небес для вышивания.