Озеро

Глава 1. Кофе давно остыл

Холод. Опять этот чёртов холод.

Я держу стаканчик обеими руками, пытаясь хоть немного почерпнуть из него хоть какое-то тепло. Ерунда какая. Что может сделать этот плевок против зимних холодов? Но пока, это единственный мой спаситель. Дерьмовый кофе из дерьмовой кофемашины с дерьмовой заправки. Сонька налила с запасом - большой стакан, двойной. Вывела маркером на боку кривое солнышко, как будто это могло изменить вкус.

Не изменило.

Но я всё равно тянул его маленькими глотками весь вечер, надеясь подольше оставить то хорошее, что у меня есть. Теперь кофе остыл окончательно, и солнышко на боку стаканчика смотрит издевательски.

«Нужны ещё фанеры», - думаю, обводя взглядом свою «уютную» хибару. Холод залез в щели этого дома раньше, чем я успел законопатить их найденными тряпками, и теперь я никак не могу его вытворить, как бы ни старался. Порой, мне кажется, что этот холод идёт изнутри меня, обволакивает пространство. Дышит в затылок. Щупает холодными пальцами.

За окном - ноябрьская тьма, густая, как деготь. Хотя нет. Уже декабрьская. Я всё время забываю.

Ещё один день. Тридцать второй, если считать с самого начала. Хотя, что считать началом - вопрос философский. Может, началом было то утро на берегу, когда я открыл глаза и увидел над собой серое небо, похожее на перевёрнутое дно миски? Может, раньше. Только «раньше» у меня нет. Совсем.

Я знаю про себя немного. Высокий, не атлет, но мышцы имеются. Откуда им только взяться? Руки - мужские, жилистые, с парой старых шрамов на левой ладони, природу которых не помню. Отражение в треснутом зеркале говорит, что лет мне около тридцати, что волосы тёмные и успели отрасти за эти недели, и что глаза у меня такого неопределённого цвета, который при разном свете выглядит то карим, то зелёным.

«Как болотная вода», – заметила Сонька. Как-то без осуждения. Но я до сих пор не понял, комплимент это или нет. Ещё она придумала мне имя. Водяной. Не стал спорить. Имя как имя. Лучше, чем ничего.

Откидываюсь на спинку продавленного кресла и гляжу в потолок. Там пятно сырости, которое за месяц стало почти родным. Мы с ним каждую ночь смотрим друг на друга. Оно расползается - медленно, по миллиметру - а я остаюсь на месте. У нас немного общего – только тридцать два дня, и ни одного ответа.

Становится невыносимо холодно. Я ставлю стаканчик на пол и подхожу к печке.

«Развести костёр, согреться», - как мантру повторяю про себя. Я, в общем, довольно много разговариваю сам с собой. А что поделать? Других собеседников у меня нет. Не то, чтоб я не пытался завести друзей, или, может знакомых. Как только я оказался в той ситуации, в которой теперь живу уже тридцать два дня, я хотел узнать местных поближе. Подходил, что-то спрашивал, что-то комментировал. Они не отвечали. Шарахались от меня, смотря мне за спину или нервно оборачиваясь. Я тоже пару раз обернулся – рядом никого не было, кроме нас. Мне не грубили. Нет. Просто старались лишний раз не разговаривать. Не иметь контакта. Странно это было всё. Мне даже показалось, что они не понимают, как со мной общаться и можно ли? Дико? Конечно. Но со временем пыл во мне поубавился. Желание подходить, спрашивать «как здоровье» и «ух, похолодало» - отпало само собой. Я никогда не был тем, кто добивается чего-то, кто будет биться в закрытую дверь, лишь бы устроить свою жизнь. Хотя, о чём это я говорю? Я не помню, кем я был «до». Может и были во мне эти навыки, только «здесь» они поубавились. Не пригодились. И я никому здесь «не пригодился». Может, только Соне?

А огонь тем временем разгорается. Берёза горит хорошо - честно, жарко, без фокусов. Я уважаю берёзу. За последний месяц я стал уважать вещи, которые делают своё дело без лишних разговоров. Дрова. Спички. Старый армейский котелок, который нашёл под лавкой в сенях. Вещи простые и понятные. С ними легко.

С людьми сложнее. Не думаю, что понял это здесь. Скорее всего, задатки подобного вывода хранились во мне ещё в прошлой жизни. «Прошлая жизнь» - само понятие вызывает у меня странные мурашки. Я пытался вспомнить. Честно, пытался. До головной боли и тошноты. Ничего. Пустота. Только старенький дом, начало декабря, серость и одиночество.

Дом, в котором я живу, умирает. Это видно сразу, если смотреть честно. Крыша в северном углу просела так, что туда лучше в дождь не заходить. Пол в сенях прогнил, и ноги сами обходят три конкретных доски. Окна заколочены фанерой. Я затыкал их ветошью, газетами, один раз - старым шерстяным носком, найденным за печкой. Носок оказался самым эффективным.

Зато печка живая. Маленькая, чугунная, с дверцей на кованой петле - такие ставили ещё в советское время, когда делали вещи с расчётом, что они переживут своих хозяев. Эта пережила. Тянет исправно, не дымит, держит тепло часа четыре после закладки. Я подкидываю дрова ночью - просыпаюсь по внутреннему будильнику, который выработался сам собой за эти недели. Сплю недолго. По четыре часа, иногда больше.

Тело вообще оказалось умнее головы. Тело помнит всё - как рубить дрова, как разжигать огонь с одной спички, как ориентироваться в лесу по мху и по звёздам. Голова не помнит ничего.

Комната, которую я занял, - небольшая. Единственная, если уж серьезно. Метров двенадцать, может, чуть больше. Из мебели – кресло с продавленным сиденьем, стол о трёх ногах, подпёртый кирпичом, деревянная кровать с панцирной сеткой без матраса. Тридцать дней назад это был самодельная перина. Я набил старый мешок сухой листвой и еловыми лапами. Спать было жёстко, пахло лесом, но я спал. И так бы длилось ещё долго, если бы я не познакомился с Соней. Теперь могу похвастаться нормальным постельным бельем и хорошим, пусть и старым, матрасом. Понятия не имею, как и где она его достала: может выкинул кто, а может специально ходила и просила для странного персонажа, который живет в избушке на окраине поселка. Мне не было и до сих пор нет дело до этого. Все вопросы тут умирают, потому как остаются без ответа. А чтобы начать искать ответы необходима мотивация. У меня её нет.

Просыпаюсь всегда засветло.

Лежу немного, смотрю в потолок, здороваюсь с новым знакомым – тем самым пятном сырости. С каждым днём оно разрастается и становится похоже на карту какого-то воображаемого континента. За месяц оно стало чем-то вроде собеседника. Молчаливого. Надёжного. Не задаёт вопросов.

Потом встаю.

Умываюсь снегом — когда набираю с подоконника горсть, растираю лицо, когда остатками воды из ведра. Снег лёг в конце ноября. Я помню тот день. Сначала всё было черным: лес, дорога, поселок, заброшенная деревня, воздух. В один день мир преобразился. Снег выпал ночью. Я успел его заметить утром. Мы встретились взглядами, как старые друзья, которые немного подзабыли о друг друге. Днем снег растаял. Было грустно смотреть на мокрую дорогу, на безжизненные деревья, которые только порадовались обновке. Через три дня начался снегопад. Будто тот, первый раз, снежное божество лишь на минутку забежало – проверить обстановку. Проверила и решило разгуляться. С тех пор снег не сходит до конца, лежит плотно, никуда не торопится. Здесь вообще ничто никуда не торопится. Шатурский район живёт в каком-то своём времени — медленном, тягучем, как смола. Поначалу это раздражало. Теперь устраивает. Мне некуда торопиться.

После умывания — дрова. Это ритуал. Я выхожу в лес с топором, который нашёл в небольшой пристройке к дому. Топор — старый, с треснутым топорищем, замотанным изолентой. Помню, тогда подумал, что совсем недавно кто-то точно должен был тут жить. Изолента натолкнула на такие мысли. Просто не мог человек, проходя мимо заброшки, замотать топор изолентой и отправиться дальше по своим делам. Тут точно жили. Может такой же одинокий и никому не ведомый странник, как я? А может семья? Нет, точно одинокий человек. Я иногда размышляю, куда мог уйти прежний житель? В поселок податься? Нет, не думаю. Может переехал в город: оставил хозяйство, собрал жидкий кулечек и ушел. А может замерз и умер в одиночестве, а местные потом прикопали…или зверье растащило по кусочкам. Не хорошие мысли, страшные.

«Со мной такого не случиться». А с чего это я решил, что со мной такого не будет? Я что, избранный какой-то? Мне становится всегда смешно от таких мыслей.

«Подумал, тоже…Избранный, блядь!».

Рублю сухостой. Колю на поленья. Складываю под навесом. Работа простая, ритмичная, и пока я рублю — голова молчит. Это лучшее, что она умеет делать. Топор входит в дерево с коротким, сухим звуком, щепки летят в стороны, пар от дыхания тает в морозном воздухе. Минут через двадцать я уже не чувствую холода — только работу мышц, вес топора, запах свежей древесины.

Иногда останавливаюсь.

Просто стою среди деревьев и слушаю. Лес зимой — не тихий, вопреки расхожему мнению. Он скрипит, потрескивает, вздыхает. Где-то далеко стучит дятел — размеренно, методично, как будто выбивает какой-то свой код. Ветер проходит по верхушкам сосен, и они качаются медленно, нехотя, как пьяные. Я стою и слушаю, и думаю — может, я тоже что-то такое, как этот лес. Снаружи всё понятно: стоит, скрипит, дышит. А внутри — поди разберись.

Сегодня нашёл в снегу лисий след. Чёткий, свежий — зверь прошёл недавно, петлял между берёзами, потом свернул к оврагу. Я пошёл следом — не потому, что нужно было, просто стало любопытно. Следы привели к упавшей ели, под которой в рыхлом снегу было небольшое углубление — грелась, что ли? Или охотилась. Самой лисы уже не было. Только след. Я постоял над этой ямкой дольше, чем следовало, и поймал себя на странном чувстве — зависти. Зверь живёт без документов, без имени, без прошлого в голове. Просто живёт.

«А я? Почему я так не могу?»

Могу, конечно. Но внутри, бывает, все противится этому «могу». Пытается вспомнить. Ночью ли, в глухой темноте могу проснуться от собственного крика. Или днём начинаю задумываться о прошлом, представлять его. Какое оно могла бы быть? Была ли у меня семья? Был ли я женат. Где-то, когда-то слышал (а может и сам выдумал), что если долго носишь обручальное кольцо, то оно след оставляет на коже. Как въедается в тебя.

«Брак – хорошим делом не назовут», - эта фраза, как культурный код. С рождения уже в наших головах. Правда, же? Или опять себе придумываю? Следа, кстати, не обнаружилось. Может разгладился, а может и нет у меня никого. Но если не жена, то, стало быть, девушка? Нет, искала бы…. Хотя, откуда мне было бы это известно? А если и нашла, то я и не вспомню её, не узнаю. Про детей точно решил, что не было их у меня. С первой же мыслью, как отрезало. Но тогда кто? Кому-то я должен был быть дорог? Мама? Папа?

«Сирота я, что ли? Эх, вот бы вспомнить!»

Не вспоминалось…как блок поставили. Стену возвели – не перелезть, не подпрыгнуть, даже, чтоб хоть одним глазочком посмотреть – что там, на другой стороне.

Вернулся к навесу. Сложил поленья.

Далее всё, как обычно. Топаю ногами возле входа в дом, отряхивая сапоги — тяжёлые, на два размера больше, найденные в той же пристройке, что и топор. В правом что-то натирает под мизинцем, уже до мозоли, но других нет, и я давно перестал об этом думать.

«Брось ты это дело», - так говорит мне Сонька, после очередной моей попытке помечтать о прошлом. - «Оно и к лучшему! Надо будет, само придет».

Захожу в дом.

В сенях всегда задерживаюсь — снимаю сапоги, оставляю у порога, прохожу в носках по ледяному полу. Ставлю котелок на печку, насыпаю в него снегу — растопить, вскипятить, сделать что-нибудь похожее на чай. Чай пью много, если Сонька принесла накануне. Иногда обхожусь кипятком.

Пару недель назад в кухонном шкафу нашёлся засохший пакетик с какой-то травой — не знаю, что это, но пахло терпко и сладковато. Пил каждое утро. Не умер. Значит, можно.

Иногда достаю из-под кровати старую жестяную коробку — из-под печенья, наверное, с размытым цветочным узором на крышке. Внутри — всё, что у меня есть. Не вещи. Записи.

За тридцать два дня я исписал почти целую тетрадь — нашёл её в ящике стола, там же лежала ручка с засохшими чернилами, я отогрел её за пазухой, и она заработала. Записываю всё, что приходит. Обрывки. Иногда это похоже на сны, иногда — на картинки без контекста. Запах машинного масла. Чей-то смех за стеной. Ощущение, что кто-то смотрит в спину. Слова, которые всплывают и значат что-то — но что именно, я не понимаю.

А сегодня утром проснулся с именем на языке. Не своим. Чужим. Катя? Ксюша? Клава? Что-то похожее. Оно таяло, пока я умывался снегом, и к тому времени, как поставил котелок, осталось только ощущение — тёплое, немного тревожное, как след от чего-то важного. Клавдия…

Я записал его в тетрадь.

Поставил рядом вопросительный знак. Потом ещё один. Старая привычка. Или новая. Поди разберись.

Но сегодня у меня «кофе с собой». Так пошутила Соня, когда выдавала мне мой заказ у чёрного входа.

Я иногда выбираюсь из своей глуши и выхожу в город. Просто пройтись. Захожу к Соне на обеденный перерыв. Она курит, или доедает свой бургер, и рассказывает мне о местных – чем живут, о чём говорят. Они меня не бояться и не гонят, предпочитают просто не замечать. Да и я больше не стремлюсь заводить новых знакомых. Затем беру пакетик с перекусом, который мне уже приготовила Соня, и возвращаюсь обратно в лес.

За окном шумит декабрь. Не так далеко - буквально в двух километрах, если напрямую через лес - мигает огнями заправка на трассе. Иногда я выхожу на улицу, сажусь на ступеньку и смотрю на эти огни, пока холод окончательно не побеждает. Единственный свет в темноте, если не считать луны.

Наконец, в комнате становится теплее, и я возвращаюсь на кресло. Беру стаканчик. Кофе совсем холодный. Я всё равно допиваю его до дна, встаю и поворачиваю голову к разбитому зеркалу.

«Скорей уж, Леший», - усмехаюсь я своему отражению. Оно усмехается в ответ. Но что-то идёт не так - буквально секунда, один короткий сбой - и я вижу: с той стороны Я, только Я-месяц назад: мокрый, потрёпанный, в одежде, которая прилипла к телу, как вторая кожа. Волосы - сосульки, губы синеватые, под глазами - тени такие тёмные, будто кто-то надавил большими пальцами и растирал очень долго. На шее - медальон. Металлический, матовый, на простой цепочке - не украшение, что-то другое, более серьёзное. Зеркальный Я держит его в кулаке и демонстрирует - намеренно, как будто я обязан узнать. Потом сжимает. Крепко. Костяшки белеют, а жилы на тыльной стороне ладони напрягаются.

Губы моего призрачного близнеца начинают двигаться.

Я вглядываюсь - пытаюсь разобрать по артикуляции, по форме слов, которые не слышу. Одно слово, может два. Он повторяет их снова, чуть медленнее, с нажимом - как говорят с глухим или с тем, кто никак не хочет понять. Трещина на зеркале делит его лицо надвое - верхняя половина смотрит на меня в упор, нижняя что-то шепчет. Я почти складываю - почти - первый звук, первую букву…

В печи резко трескает полено.

Я оборачиваюсь на звук. Огонь как огонь - берёза догорает спокойно, без всяких фокусов, оранжевое свечение пляшет на стенах. Ничего особенного. Дерево трещит, когда горит — это нормально, это физика.

Возвращаю взгляд в зеркало.

Только я. Небритый, лохматый, со впалыми щеками. Трещина делит лицо наискосок. Никакого медальона. Никаких синих губ. Никаких слов, которые я почти успел прочитать.

«Показалось», - думаю.

Стою ещё секунду. Смотрю. Зеркало смотрит обратно - молча, без всяких фокусов. Берёза в печи догорает. Пятно сырости на потолке расползается по своим делам.

Я делаю несколько дыхательных ритмов. Услышал от Соньки, что иногда помогает успокоиться.

И выхожу набрать воды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.