Чужая

Баба Нюра встала, поправила платок, и её сухая, сгорбленная фигура на мгновение выпрямилась — будто сама земля придала ей сил.

— Далеко я живу, дочка. Время тратить не буду. Ты сейчас успокойся, покорми сына, ложись спать. А я пойду — надо с людьми поговорить. Чтобы завтра такое не повторилось. — она уже взялась за ручку двери, но обернулась: — И помни: если к дому подойдут ночью и будут звать — не открывай. Даже если голос знакомым покажется. Даже если мой это будет. Это они. Погорельцы. Они всегда приходят, когда в деревне смута и злоба. Чуют они это, как звери на запах крови сбегаются. Я так и не ответила Марфе на её слова. И тебе не советую. Молчи. Молчание — лучший оберег.

Она вышла, и дверь за ней закрылась с глухим стуком. Ханна осталась одна. Дни стали короткими, за окном уже темнело, а деревню вновь затягивал густой туман.

Некоторое время она сидела неподвижно, глядя на спящего Богдана, на мешочек в своей руке, на зажженную ею только что лампадку,которая отбрасывала на стены длинные, тревожные тени. Затем она поднялась, развязала мешочек — внутри оказалась сухая трава и что-то твёрдое. Она высыпала на ладонь маленький, потёртый от времени медный старообрядческий крестик.

Ханна повесила крестик над кроваткой ребёнка, затем подошла к окну. За стеклом уже было темно, но она знала, что сны сегодня к ней не придут. Она села на деревянную скамейку у печки, обхватив колени руками, и стала смотреть на спящего сына, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась ещё опаснее, чем то, что произошло сегодня утром.

Ханна закрыла глаза и начала молиться — той же молитвой, которой её научила баба Нюра. Слова пришли сами, значение некоторых из них она даже не знала, в этом шепоте она почувствовала, как тишина за окном становится чуть мягче, чуть спокойнее. Будто кто-то её услышал и отогнал всех, кто прятался в набежавшем тумане.

А за окном, почти у самого забора, в тумане вновь мелькнула чья-то тень. Тень остановилась, постояла, а затем медленно растворилась, словно её никогда и не было. Но в воздухе остался её след.

«Ханна… — прошептал кто-то, и голос показался ей до боли знакомым. — Ханна…»

Ханна открыла глаза, но за окном было пусто. Она подошла к кроватке, подоткнула одеяло сына, и прошептала туже молитву, но теперь уже для него.

И в этот момент ей показалось, что малыш улыбнулся ей сквозь свой мирный и такой спокойный сон.