Кастрюлька с неприятностями
Ну, еще бы, конечно, еще какая нестандартная! Десерт этот, мороженое с горячей серединкой, подается традиционно на льду (а в современных технологически оборудованных заведениях – на сухом льду, создающем этакое облако), а в ушах пирующего тем временем звучит знаменитая мелодия «Зеленые рукава».
Мы еще немного поболтали об «Оленьем роге» и общих знакомых, и я оставила Дэвида воспитывать младших поваров. Подозреваю, что процесс воспитания обеспечивался в равной пропорции приложением большой поварешки и чисткой овощей.
Попрощавшись с Дэвидом, я в задумчивости побрела по коридору. «Стоит ли терять время, – думала я. – Раз уж я попала во дворец, надо воспользоваться случаем. Поищу-ка я библиотеку, был у меня когда-то там знакомый – господин Гловер, чудный, очень немолодой хранитель, приятель дядюшки Ф.. Помню, господин Гловер бывал у нас в гостях еще тогда, когда вся семья жила в Вицнау. А потом… потом неплохо было бы зацепиться языком с какой-нибудь из младших фрейлин для получения частной информации и сплетен. Потому что, как известно, нет лучшего источника сплетен и частной информации, чем эти блондинки в розовом и шатенки в голубом»
Хранитель королевской библиотеки господин Гловер был на месте, все такой же, как и десять лет назад, когда я видела его в прошлый раз: совершенно седой, худой и высокий, в длинной синей мантии и золотых очках, с рассеянной улыбкой. И он, вот приятно, не просто меня узнал – он мне обрадовался. Выспросив последние новости о родителях, родственниках, общих знакомых (никогда бы не подумала, что у меня ТАКОЕ количество родственников!), он выдал мне Бархатную книгу, подшивки дворцовых газет за последние шесть лет вместе с кучей пыли, и список фрейлин, в котором я с радостью нашла знакомое имя. Гвендолен Файролл, ну разумеется! Семь лет за соседними партами в монастырской школе! Оказывается, она не вышла скоренько замуж, подобно большинству наших соучениц, а перебралась в столицу Бритвальда и заняла место рядом с ее величеством королевой Клотильдой. Более того, именно мисс Файролл занималась приглашениями на балы, и, следовательно, просто обязана была знать обо всех трениях, любовных историях и различных неприятностях, которые хотя бы гипотетически могли бы испортить атмосферу королевского бала.
Желтая гостиная, где, как мне сказали, я могу найти мисс Файролл, была небольшой и очень светлой. Высокие окна со светло-желтыми легкими шторами выходили в парк, и остатки осенней листвы не заслоняли полуденного осеннего солнца. Гвен – или я теперь должна называть ее исключительно «мисс Файролл»? – сидела в кресле, держа в левой руке несколько листов бумаги, а пальцы правой в задумчивости дергали мочку уха.
– Мисс Файролл? – окликнула я негромко.
Она повернулась, мгновение вглядывалась в меня, не узнавая – и вдруг, взвизгнув, вскочила.
– Лиза!!! Господи, откуда ты здесь взялась? Покажись, дай я на тебя посмотрю! Ну, надо же, я сто лет тебя не видела, и вот только что, буквально только что тебя вспоминала!!!
После пары минут несвязных восклицаний, объятий, вглядывания в лица она усадила меня в кресло и сказала твердо:
– Ну, рассказывай.
Пожалуй что, Гвен мало изменилась за последние годы.
Вот странное дело – когда я гляжу в зеркало, я нахожу очень мало общего между невысокой, сероглазой, русоволосой и неприметной девушкой, отражающейся в стекле, и портретами пятилетней хохотушки, или двадцатилетней смеющейся студенткой с группового портрета выпускниц школы при монастыре святой Бригитты.
Ну, правда, совсем ведь другой человек!
А вот все люди из моей прошлой жизни, кого я встречала за последние два или три дня, словно только что оттуда, из того прошлого времени. Та же Гвендолен была в двадцать лет пухленькой смешливой блондинкой, обожавшей сливочное мороженое, котят и знаменитого менестреля Энвара Серебряного. В двадцать пять, возможно, котята заменились тигрятами из королевского зверинца, а Энвар Серебряный – Тианумиэлем Полночным, но моя школьная подруга по-прежнему была невысокой веселой блондинкой с лукавым взглядом, легкой походкой и приятным голосом.
Да и манипулятором Гвен осталась все таким же классным, что, полагаю, весьма помогало карьере при ее величестве.
Ну что же, день прошел плодотворно.
И главное – из кучи сплетен, оброненных замечаний и напечатанных объявлений я вынесла кое-что полезное. А именно – кто такой господин Ландорсэль, кто его продвигает (прямо таки пропихивает!), и почему ему так хотелось покомандовать именно на кухне «Оленьего рога».
Господин Ландорсэль был женат на старшей дочери главного мажордома двора, Макферсона. Дочь получилась не вполне удачная: ростом с сидящую собаку, почти как гномка, с плоским, будто блин, лицом и жидкими блеклыми волосами, она не была умна или особо глупа, не проявляла талантов ни в одной области… словом, мисс Гленда Макферсон легко описывалась словом «не». Когда Гленде исполнилось двадцать два года, ее родители приуныли, спихнуть девушку замуж становилось с каждым годом все более проблематично. Но тут неожиданно на Гленду упало благословение богов в виде солидного наследства от двоюродной бабушки, все свои сто двадцать лет прожившей в далеком Парсе, и внучку видевшей разве что новорожденной, в виде розового кулька с кружевами. А через пару месяцев возник на горизонте и господин Ландорсэль с предложением руки и сердца. Макферсон был фактически правителем всей парадной части дворца, и, как человек очень умный, не стал сразу брать новоиспеченного зятя на главную королевскую кухню. Зятю дали поработать год в одном из загородных поместий его величества, после чего решили осчастливить его стряпней какой-нибудь из столичных ресторанов.
Наш же «Олений рог» попал в список под первым номером уже из-за особенностей биографии владельца: оказывается, Норберт был-таки женат, хотя и недолго, года три. И бывшая его теща состояла в ближайших подругах мистрис Макферсон…
Ладно, поживем – увидим. Будем надеяться, что в списке Макферсона был не один наш ресторан, и чаша сия нас минует…
Попутно выяснилось, каким образом Норберт оказался занесенным в белый список: оказывается, его магическим Даром была способность к языкам. Всем известно, что иногда тем, кто не был одарен от рождения магическими способностями, доставался от судьбы и богов Дар. Это могло быть что-то неожиданное и не очень-то нужное. Ну, например, у одной моей соученицы в монастырской школе был дар по вкусу блюда определять его ингредиенты. Рассказывали мне о женщине, которая могла абсолютно точно воспроизводить пение любой птицы, или о молодом человеке, который мог объясниться с каждой кошкой. Причем только с кошками, на собак или львов его дар не распространялся.
Ну, вот, а Норберт Редфилд имел способности к языкам. И, чем сложнее и древнее был язык, тем легче он начинал на нем говорить и читать.
Не то, чтобы это было очень уж необходимым Даром, но все-таки королевству был важен человек, который может объясниться, например, с дварфами. Это раса, родственная гномам, но, в отличие от гномов, категорически отказывающаяся от любых контактов с иными разумными. Вообще любых, даже от войн. Поскольку жили дварфы в глубине пещер на одном-единственном острове в Северном море, никто особо не горевал от отсутствия контактов. Но мало ли, что государству может понадобиться в будущем? И человек, способный понять мрачных коротышек, живущих посреди холодного моря, считался для королевства Бритвальд особой ценностью.
24 сентября 2183 года
Неделю мы спокойно проработали, по мере сил замещая Фреда. Его уже отпустили из госпиталя, но пока рекомендовали отлеживаться дома и отпиваться травяными отварами.
Понедельник, 23 сентября, был в ресторане выходным. Норберт было заикнулся о внеплановом рабочем дне, а то запись на столики пошла уже на вторую половину октября, но мы в едином порыве эту инициативу отвергли; все-таки каждому добавился солидный кусок обязанностей к его обычной работе. Отдых всем был необходим.
А вот вторник начался с новых непоняток.
– Лиза, ты не знаешь, у нас мистрис Робертс не в отпуске? – спросил Норберт.
– Не знаю, мне она заявление не подавала, – ну да, я занималась еще и «кадровыми вопросами» в нашем небольшом коллективе. – А что?
– Судя по всему, она вчера не убиралась у меня в кабинете… Ну, ты ж знаешь, она всегда все фигурки переставляет по-своему. А на кухне убрано?
Фигурки – это та самая коллекция овец, которую Норберт собирает уже года три. Овечье стадо пополнялось и пополняется новобранцами из всех стран мира, разрослось до семидесяти с лишним штук, занимает отдельный шкаф в кабинете и является предметом особой гордости Норберта. Деревянные, каменные, плюшевые, набитые вишневыми косточками, стеклянные и керамические, всех цветов и размеров, овцы составляли композиции, понятные только самому пастуху. Несколько самых любимых овец стояло на письменном столе Норберта, справа от монитора, и каждый рабочий день он начинал с того, что, шипя и плюясь, расставлял в «правильном» порядке овечек, которых наша уборщица мистрис Робертс переставляла по-своему.
Не думаю, чтобы она вкладывала какой-то особый смысл в перестановку фигурок, скорее всего, просто они мешали ей вытирать пыль…
На кухне мистрис Робертс должна была помыть полы, собрать грязные полотенца и повесить новые, стереть пыль с полок и прочих горизонтальных поверхностей – кроме рабочих столов, которые мыли сами повара, и к которым никого не допускали.
Судя по влажным и запачканным полотенцам, на кухне она тоже не появлялась.
– Может, заболела? – неуверенно предположила Майя.
– Ты думаешь? Вообще-то, я за четыре года ни разу не видела, чтоб она болела. В августе она на три недели уезжает в отпуск, и я даже не знаю, куда. И все, остальное время она работает. Вроде бы.
– Лично я ее вижу раз в месяц, когда выдаю ей зарплату, – добавил Норберт.
Действительно, Норберт был среди нас самой ранней пташкой, приходил в ресторан аж к трем часам дня. Уборщица же имела собственный ключ, и около часу дня, убравшись и закрыв ресторан, уходила по своим неведомым делам. Я имела возможность в этом убедиться, когда как-то раз мне пришлось зайти на работу с утра, за забытым накануне кошельком.
– Она живет в Нижнем городе, так ведь? – спросила я.
– Да, на Ясеневой, в частном доме.
– Я сегодня все равно туда собираюсь в чинскую лавку, сычуаньский перец кончился. Могу зайти и спросить, что случилось, это в квартале от Ясеневой.
– Ну и отлично, – хлопнул ладонью по столу Норберт. – Выдай пряности на сегодня по меню и иди прямо сейчас.
Фуникулер доставил меня в Нижний город за считанные минуты. До лавки господина Сяна было от нижней станции минут десять неспешного хода.
Насколько мне было известно от него самого, господин Сян перебрался в Люнденвик из великого Бэйцзина много лет назад. И, хотя прижился он здесь не хуже любого другого иммигранта, уклад сохранил традиционно чинский. Впрочем, все его соотечественники – а они населяли целый квартал в Люнденвике – носили шелковые халаты и длинные косицы, при разговоре часто кланялись собеседнику, предпочитали зеленый жасминовый чай самым прославленным сортам из высокогорной Бенгалии и были безукоризненно честными в делах, чем бы ни занимались. Чаще всего чинцы держали прачечные (и стирали отменно), ресторанчики с национальной кухней, особо любимые дроу, служили рассыльными, или, вот как господин Сян, держали лавочки с самым разнообразным товаром, от тканей и посуды до пряностей и чая. Я сама видела, как один из постоянных покупателей господина Сяна, имевший привилегию рыться в свежепривезенных сундуках, с криком восторга откопал длинный ящичек темного дерева, где на светлом бархате засветилась в утренних солнечных лучах необыкновенной красоты ваза перегородчатой эмали.
Меня же в лавке господина Сяна интересовали, в первую очередь, пряности – сычуаньский перец, галангал, листья лимонного каффира и зеленый кардамон. Но я не собиралась отказывать себе и в удовольствии покопаться в очередном сундуке с шелковыми тканями, вазами и загадочными плетеными коробками, мало ли, что найдется полезного. Или бесполезного, но совершенно необходимого!
Так что к дому мистрис Робертс по Ясеневой улице я подходила уже после шести вечера, когда почти совсем стемнело.
Дом был небольшим, одноэтажным, его окружал невысокий заборчик, за которым темнели кроны нескольких деревьев, яблони, судя по всему. Ну да, вон и яблочко в кроне осталось несорванное. Окна в доме светились, значит, хозяйка должна быть дома…
Звонка возле двери не было, и я постучала дверным молотком.
Дверь мне открыл крупный молодой человек. Очень крупный. То есть, честно говоря, с трудом помещавшийся в дверном проеме. Пожалуй, я бы занервничала, если бы встретила такого темной ночью в припортовом квартале…
– Здравствуйте! А можно ли увидеть мистрис Робертс? – вежливо поинтересовалась я.
– Нет.
Вот просто так – нет, и все. Да уж, его нельзя назвать болтливым…
– А-а-а… а может быть, мне придти попозже? Ее нет дома? – я все еще надеялась на инстинктивную доброжелательность собеседника.
Но не тут-то было. Он повторил свое «нет» и попытался закрыть дверь. В это время из дома раздался другой голос, женский и, вроде бы, женщины в летах.
– Марик, кто там?
– Ошиблись домом! – ответил нелюбезный Марик и попытался вытеснить меня с крыльца.
– Ничего я не ошиблась! – закричала я, и вцепилась в перила. Да что ж это такое, я ему что – куль с овсом? – Мне нужна мистрис Робертс, я с ее работы!
– С работы? – детинушка отлетел в сторону, как пушинка – хорошо, что мою руку перед этим выпустил, а то бы оторвал! – С какой работы? От леди Линнерс, или из трактира этого?
Передо мной воздвиглась совершенно потрясающая женщина. Ростом она была не меньше того самого Марика, а значит, головы на две выше меня; если прибавить к этому широченные плечи и бедра, ручищи… где-то там, под притолокой терялась громадная голова с рыже-седым пучком волос и неожиданно приветливым лицом. Глаза, зеленые, как молодая трава, были грустными и покраснели, будто женщина плакала.
– Ну… вообще-то из трактира. Из ресторана «Олений рог», то есть. Просто мистрис Робертс не пришла сегодня убираться, и вот… мы подумали… – последние слова я почти прошептала.
– Проходите, пожалуйста, – и женщина отступила от двери; Марек отирался за ее спиной, незаметный, как трехдверный платяной шкаф.
Я вошла не без опасений. Ситуация становилась совершенно непонятной. Где мистрис Робертс, и кто эти люди?
Женщина показала на левую дверь – ага, гостиная, по-видимому, – и предложила мне присесть в мягкое низкое кресло. Я покосилась на нее (надеюсь, что незаметно!) и, выдавив улыбку, села на краешек жесткого стула напротив нее.
– Меня зовут Лиза фон Бекк, я работаю в ресторане «Олений рог». Я бы хотела поговорить с мистрис Робертс, – повторила я, представляясь.
– Талина я, Талина Макдугал, сестра ее, – женщина опустила глаза. – А Марьяны нету. Вчера умерла в больнице.
– Ох! Примите мои соболезнования! А… что случилось с ней?
– Никто не знает. – Талина тяжело вздохнула. – Соседка прибежала ко мне, я-то тут через две улицы живу, и говорит – мол, у Марьяны свет горит, а полдень давно уже. А дверь не открывает никто, она стучала. Собак-то мы здесь не держим, шумно очень… Ну вот, у меня ключ был, мы открыли – она в постели лежит, лицо бледное, аж в зелень, почти и не дышит. Ясное дело, Марек за лекарем побежал, тот карету медицинскую вызвал, только все равно она в больнице умерла через пару часов, так в себя и не пришла.
– Ясно… Госпожа Макдугал, тогда я не буду отнимать ваше время. Вы, когда вам будет удобно, зайдите, пожалуйста, в «Олений рог», ваша сестра за последний месяц деньги не получала. Только не приходите раньше четырех часов. Адрес вы знаете?
Мистрис Макдугал кивнула.
– И о похоронах нас известите, пожалуйста – наш директор, господин Редфилд, наверное, захочет прислать цветы.
– Да, спасибо, так и сделаю, – она снова кивнула.
В дверях я остановилась и спросила:
– А как найти того доктора, который ее лечил?
– Не доктор он, просто лекарь, господин Йонссон. Он здесь же, на Ясеневой и живет – через четыре дома в сторону улицы Маковников, с синей крышей такой дом, и наличники резные.
Некая смутная догадка заставила меня пройти до дома лекаря, я надеялась, что в такое время, позднее для Нижнего города, он будет дома. Но господин Йонссон отсутствовал, и я оставила записку с моими координатами в руках его служанки, странноватой белесой девицы, косившей просто страшно.
Во вторник последний клиент ушел из ресторана уже так поздно, что можно было считать это ранним утром среды.
– Норберт, давай начинать в семь, а не в восемь, а? Иначе мы перейдем на полностью ночной образ жизни, – предложил Джонатан. – У меня жена уже забыла, как я выгляжу.
Ну, понятное дело – ему, бедняге, приходится тяжелее всех; мало того, что он все время на публике и должен держать лицо, так и уходит он последним. Я-то вообще могла бы оставить свой пост около полуночи, благо пряности все были расписаны, а салаты и супы я готовлю заранее. Но вообще наш метрдотель прав, мы так человеческий облик потеряем, отрастим вместо рук ножи и поварешки…
– Так ведь они будут раньше приходить, но все равно досиживать до рассвета! – хмыкнул Норберт, который тоже сидел до последнего клиента и даже при Фреде нередко брался за кастрюльку, а то и с подносом бегал. Сейчас на него, как и на всех нас, легла немалая дополнительная нагрузка
– Тоже верно… – Джонатан потер глаза руками и пошел к двери.
Норберт позвенел ключами:
– Лиза, ты домой? – я утвердительно кивнула. А куда еще я могу пойти в три часа ночи? – Тогда вот, держи кошель, и давай я тебя провожу. Завтра я с утра во дворец поеду, вызвали, а нужно будет в банк выручку сдать. Сделаешь?
– Сделаю, конечно, – я от души зевнула. – Пошли тогда уже, а то я тут и усну.
25 сентября 2183 года
Разбудил меня стук в дверь. В десять утра. Ненавижу!!!
Открыв один глаз – второй открываться никак не хотел, – я смотрела на совершенно незнакомого человека с длинными седыми волосами, завязанными в хвост. Потертая кожаная куртка, высокие сапоги, большая сумка на плече: я бы решила, что это охотник или путешественник, но пахло от него травами и лекарствами. И еще самую чуточку – болезнью.
– Госпожа фон Бекк? Здравствуйте. Мне передали вашу записку… Я лекарь, ну, лекарь из Нижнего города, с Ясеневой улицы…
– Господин Йонссон? Да-да, проходите, пожалуйста. Прошу извинить мой вид, я работаю допоздна, и еще не совсем проснулась… – я провела лекаря в гостиную. – Присаживайтесь и простите меня, я на минуту.
Минута растянулась на все десять, но, вернувшись в гостиную, я, по крайней мере, натянула штаны и рубашку, была умыта и смотрела на мир обоими глазами.
– Чай, кофе?
– Нет, благодарю вас. Госпожа фон Бекк, так чем я могу быть вам полезен?
– Спасибо, что так быстро откликнулись, господин Йонссон. Скажите, пожалуйста, ведь это вы лечили мистрис Робертс? Я работаю в ресторане «Олений рог», и она у нас была уборщицей. Мы волновались, что с ней случилось.
– Мистрис Робертс… Ну, собственно, лечить-то я ее не мог, там было сильнейшее отравление, просто сильнейшее. Я, разумеется, сразу вызвал карету из ближайшего госпиталя, ну, и постарался промыть желудок, насколько было возможно. Мистрис Робертс была без сознания, так что в одиночестве я немногим мог ей помочь. А мистрис Макдугал плохо сделалось, ее сынок на кухне отпаивал…
– Я поняла, спасибо вам. А в какой госпиталь ее отвезли?
– Ближайший у нас – святого Фомы, туда и отвезли.
– А чем она отравилась, неизвестно? – задала я последний вопрос.
– В госпитале исследуют, скажут точно. Но я так думаю – грибами. Ей накануне грибов привезли, я знаю, она жене моей говорила. А с грибами бывает всякое, знаете ли…
Я заплатила лекарю за визит и отправилась на кухню за вдохновением. Пожалуй, сегодня, чтобы проснуться, выпью пряного кофе по рецепту графини Эверсан-Валтер – с розмарином и базиликом. За чашкой кофе и рогаликом с медом я составляла план на сегодня.
Во-первых, отнести выручку в банк. Ну, это несложно, гномий Драхтаугалергн-банк, где Норберт держит счет «Оленьего рога», находится по соседству с моим домом, на меня и доверенность давно оформили.
Во-вторых, пожалуй, госпиталь святого Фомы – есть у меня там один знакомый, который поможет разведать, что же случилось с мистрис Робертс.
В-третьих, наверное, нужно позвонить Дэну и рассказать ему, что мне удалось узнать. Если бы он был только майором Паттерсоном, Главой столичного управления безопасности, ему все эти истории были бы не очень-то и неинтересны. Какое дело такой большой шишке до смерти какой-то уборщицы из Нижнего города? Но он был еще и Дэном Паттерсоном, моим другом детства. И знал, что почуять неладное я могу издалека, и не хуже, чем отличить запах тимьяна от розмарина. А сейчас мой нюх чувствовал, что история со смертью мистрис Робертс не просто связана с отравленным бульоном: все это будет иметь продолжение. Знать бы только, какое?
Ну, что ж, план составлен, а дальше видно будет.
Для начала я достала из сейфа и закопала поглубже в сумку мешочек с наличными и конверт с чеками. Тяжесть была небольшая: большинство посетителей расплачивались чеками или магическими платежными картами. Лишь немногие по старинке носили с собой кошель с золотыми дукатами и серебряными гроссами.
Возле входа в Драхтаугалергн-банк стояли два охранника-гнома с громадными секирами. Если бы я когда-то не видела, как эти невысокие крепыши управляются с секирами чуть ли не с них ростом, в жизни бы не подумала, что от таких охранников будет толк. Вопреки расхожим представлениям, секиры они передо мной не скрещивали, а, чуть наклонив головы, дали пройти в дверь – огромную, в два моих роста, толстенную… Я думаю, если бы не зачарованный дверной противовес, мне бы ее ни в жизни не открыть.
Знакомый мне клерк, господин Свирфнедс, тщательно проверил кристалл с подписью, дающий мне право распоряжаться счетом «Оленьего рога», отпечаток моей ауры, подозвал кассира и дал указание принять деньги. Кассир пересчитал монеты трижды, проверил суммы на чеках и, наконец, с поклоном назвал депонируемую сумму – три с лишним тысячи золотых дукатов. Неплохо, за один-то вечер! Такое впечатление, что гости ресторана не только стали брать более дорогие блюда, но и резко увеличили количество заказываемого к ним вина, хмельного меда, крепкого келимаса с отрогов южных гор и даже гномьего самогона.
Пожалуй, надо будет сказать Норберту и нашему сомелье Бернару Лакомбу, что спиртное в погребах может закончиться быстрее, чем они ожидали! И еще надо увеличить количество закусок к вину и прочим спиртным напиткам: человек может быть сытым, и серьезных блюд не заказывать, а вот заесть гномий самогон ломтиком соленого сала с чесноком не откажется.
Ну что ж, с деньгами разобралась. Теперь в Нижний город! Меня ждет госпиталь Святого Фомы.
От остановки фуникулера до госпиталя было минут сорок пешего хода, начал накрапывать мелкий дождичек, и я подумала о кэбе. Вот только, как я ни крутила головой, ни одного не было видно, поэтому я тяжело вздохнула, натянула капюшон плаща поглубже на лицо и отправилась пешком. Через пару минут за спиной у меня раздался скрип колес и такой же скрипучий голос:
– Мистрис желает кэб?
– Да, отлично! В госпиталь святого Фомы, пожалуйста! – воскликнула я, и с радостью забралась в темную кабинку. Капюшон снова упал мне на лицо, и я так и не поняла, откуда на мою макушку свалился тяжелый удар…
Очнулась я, почувствовав сразу множество неприятных вещей.
Во-первых, зверски болел затылок. Во-вторых, пошевелить руками я не могла, из чего было понятно, что руки у меня связаны – к счастью, совсем не больно, чем-то мягким, и к тому же – впереди. В-третьих, было душно и пахло пылью, старыми книгами и почему-то ладаном, сразу очень захотелось чихнуть. Ну и, наконец, в-четвертых, вокруг было темно. Разумеется, я сразу открыла глаза: я же не герой авантюрного романа, который, очнувшись со связанными руками и подвешенный за ноги над пропастью, все же делает вид, что он все еще без сознания, дабы героически подслушать планы врагов.
Подслушивать было некого, потому что никаких врагов рядом не наблюдалось.
Ах да, было еще и в-пятых, страшно хотелось в туалет.
Ладно, будем разбираться с проблемами по мере возможности, раз уж они поступили все разом. Лежу я вроде бы на полу, хорошо, что на мне кожаные куртка и штаны…
Темнота была не абсолютная – какие-то струйки света пробивались между темными плотными шторами, закрывавшими, окно. А, поскольку по голове я получила утром, получается, что провалялась я без сознания не долго, день все еще в разгаре.