Папуля на выданье
Даша выдыхает, подходит ближе, обнимает меня за талию.
– Я не люблю, когда нас снимают. Даже когда ты.
– Понял, – отвечаю и целую её в макушку. – Дома у нас зона без камер.
Смайлик на яичнице получается кривой: один глаз – сыр, второй – дырка, рот – кетчуп. Но Даша смеётся.
Когда она уходит одеваться, я слышу стук в дверь. Я открываю и вижу Нику. Без формы. В тёмном пуховике, с сумкой на плече.
– Привет, – говорит. – Я мимо проходила.
Я фыркаю:
– Мимо моей квартиры? В семь утра? Ты живёшь в этом подъезде, что ли?
– Не язви, Даня, – спокойно. – Я зашла спросить: как ты? И как Даша после истории с ТЦ.
Слово «как ты» у меня обычно вызывает аллергическую реакцию. Но с Никой почему-то всё по-другому.
– Проходи, – киваю.
Она проходит, разувается аккуратно. Смотрит на кухню и на холодильник с расписанием.
– Порядок держишь, – констатирует.
– Я пытаюсь не развалиться, – отвечаю честно.
Мы говорим тихо, чтобы Даша не слышала.
– Я вчера видел пост Киры, – говорю. – И комменты.
– Я тоже, – Ника кивает. – Не читай.
Я усмехаюсь, но усмешка выходит кривой. Ника ставит ладонь на край стола, смотрит прямо.
– Что тебя больше всего триггерит?
– Что я… – я сглатываю. – Что я не смог сохранить семью.
Тишина становится густой.
– Даша без матери. Хоть и не по моей вине, но… как будто по моей. Я же мужик, должен был… не знаю. Сделать так, чтобы у неё было «как у всех».
Ника молчит секунду, потом спокойно говорит:
– «Как у всех» – это миф. У всех бардак, просто разный.
Я отвожу взгляд в сторону, потому что если смотреть прямо – могу сказать что-то лишнее. А мне нельзя лишнего
– Я иногда думаю, – тихо продолжаю, – что Даша будет меня потом ненавидеть. Что скажет: «ты отнял у меня маму».
– Ты не отнял.
Между нами в этот момент становится… слишком тепло. Я чувствую, как меня тянет ближе к этой женщине, и это пугает сильнее суда.
Даша вылетает на кухню уже одетая и сразу считывает атмосферу.
– О, тётя Ника, – говорит буднично. – Вы опять нас проверяете?
– Нет, – Ника чуть мягче. – Я сегодня без проверок.
И мы идём в сад.
***
Вечером Даша возвращается с заданием, которое выглядит так, будто его придумали, чтобы тестировать отцов на прочность.
– Нам надо сделать макет «мой дом», – сообщает она, вываливая на стол пачку картона, цветную бумагу и инструкцию на три страницы. – И мама обещала помочь.
Я заранее знаю, как это закончится.
– Хорошо, – киваю. – Тогда в восемь созваниваемся с мамой и делаем вместе.
В восемь Кира не отвечает. В восемь десять – «занята». В восемь двадцать – «потом». В девять – «ой, я забыла».
Даша сидит над картоном, молчит, а у неё в глазах снова появляется этот блеск обиды.
– Даш, – говорю спокойно. – Мы сделаем сами. Я умею строить дома. Я инженер.
– Ты умеешь строить заводы, – поправляет она.
– Значит дом вообще мелочь.
Мы клеим. У нас кривые стены. Крыша выглядит как шапка, которую надели задом наперёд. Но Даша оживает: рисует окна, наклеивает «ковёр», делает из крышечки «раковину».
К десяти Даша начинает зевать, к одиннадцати она уже клюёт носом. Макет недоделан. Мне нужно успеть до утра.
– Давай, ты спать, – говорю. – Я доделаю.
Стук в дверь. Тихий.
Открываю – снова Ника, в руке пакет.
– Я не «мимо», – сразу говорит она, словно читает мои мысли. – Принесла чай и пледы.
Она заходит на цыпочках, видит Дашу у меня на плече и замедляется.
– Спит, – говорю.
– Вижу, – Ника ставит пакет на стол, достаёт плед и аккуратно накидывает на Дашу. Потом на меня. – Ты тоже почти спишь стоя.
Мы сидим рядом под лампой. На столе картонный дом. Внутри у него ещё нет половины стен, но уже есть окна и «раковина». Ника подаёт мне клей, я доделываю угол.
Глава 8
Даша завтракает молча. Я делаю вид, что у меня «обычный день». Режу яблоко ровными дольками, проверяю ещё раз рюкзак: сменка, носовой платок, термос, маленький рисунок.
– Пап, а ты сегодня куда? – спрашивает, не поднимая глаз.
– На важную встречу, – отвечаю. – Не страшную. Просто… взрослую.
– А ты вернёшься? – вот это она произносит тихо.
– Вернусь. И заберу тебя. Как всегда.
***
В здании суда всегда один и тот же запах, холодный мрамор, тусклое освещение. Илья ждёт меня у входа.
– Доброе утро, папаша года, – шепчет он. – Готов к цирку?
– Я без грима, – отвечаю.
Кира появляется ровно в тот момент, когда мы с Ильёй листаем папку. У неё это встроено: эффектное появление. Пальто светлое, волосы уложены, лицо – «я страдаю, но держусь». Рядом женщина с таким же выражением лица. Её подруга. Свидетель. Тяжёлая артиллерия.
Кира улыбается мне так, будто мы тут на родительском собрании.
– Привет, – говорит она вслух достаточно громко, чтобы услышали окружающие. – Надеюсь, ты сегодня будешь спокойнее.
– Я всегда спокойный, – отвечаю.
Илья еле заметно пинает меня носком.
Зал заседаний маленький, душный. Судья женщина лет пятидесяти, глаза усталые, но острые. Она смотрит на нас одинаково ровно.
Я стараюсь держаться как человек, которому нечего скрывать, но тело всё равно выдаёт волнение: плечи зажаты, ладони сухие, дыхание короткое.
Кира начинает первая. Конечно.
– Ваша честь, – голос у неё дрожит ровно там, где надо. – Меня фактически лишили общения с ребёнком. Отец не идёт на контакт, выставляет условия, контролирует каждую минуту, – она делает паузу и смотрит на судью с печалью, – он… контрол-фрик.
Подруга рядом кивает.
– У нас есть свидетель, – добавляет Кира. – Человек, который видел, как Даня… как Даниил Сергеевич ведёт себя с ребёнком.
Илья уже приготовился, я вижу по его лицу.
Свидетельница встаёт. Подруга Киры, ухоженная, голос уверенный.
– Я наблюдала… неоднократно, – начинает она. – Даша постоянно говорит, что папа её ругает, что ей нельзя то, нельзя это. Он заставляет её есть по расписанию, запрещает мультики, навязывает свои правила. Он жёсткий, холодный. Даша боится его расстроить.
Судья смотрит на меня:
– Даниил Сергеевич, прокомментируйте.
– Ваша честь. У нас есть режим, потому что ребёнку шесть лет. Я работаю. Она ходит в сад. У нас есть занятия. Я не запрещаю жизнь, а обеспечиваю стабильность.
Пауза.
– Даша не боится меня. Она иногда не хочет в сад как все дети. Она может спорить, может обижаться, может капризничать.
Судья кивает, будто ставит галочку в голове.
Илья поднимается и начинает допрос свидетеля. Он делает это как хирург точными острыми движениями.
– Скажите, пожалуйста, когда именно вы слышали, что Даша «боится» отца? – мягко.
– Ну… она рассказывала Кире…
– То есть вы слышали это не от ребёнка, а со слов Киры?
– Ну… да. Но я видела, как Даниил…
– Видели? Где? Когда? Назовите дату.
– Я не помню точно…
– Хорошо, приблизительно: прошлый месяц, полгода?
– Возможно… осенью.
– Осенью какого года?
Свидетельница теряется, начинает путаться. Судья смотрит всё внимательнее.
Илья кивает, будто подтверждает свою теорию:
– Уважаемый суд, свидетель сообщает оценочные суждения без конкретики. У нас есть документы: характеристика из сада, медкарта, график занятий, журнал передач ребёнка.
Он выкладывает бумаги, как карты на стол. Судья пролистывает.
Кира начинает плакать. Не громко.
– Я просто хочу быть мамой…
Судья поднимает руку:
– Достаточно.
И вот тут происходит то, что меня бьёт сильнее любых слов: судья смотрит на нас и говорит спокойно:
– Назначаю дополнительную проверку условий проживания у обоих родителей и консультацию детского психолога. Временный график встреч матери по согласованию с опекой.
Я киваю, как будто мне всё равно. Но внутри – пусто.
После заседания Кира проходит мимо и бросает тихо, чтобы слышал только я:
– Видишь? Тебя проверят. Потому что ты не нормальный.
Я хочу ответить. Но Илья сжимает мне локоть.
– Не начинай, – говорит. – Пошли.
***
Ночь
Домой я прихожу как выжатый пакетик чая. Вроде форму держал, слова не лишние говорил, бумаги на месте, а внутри такое, будто тебя били, но аккуратно, чтобы синяков не было.
Я открываю холодильник, смотрю на йогурт. Закрываю. Открываю снова. Я не голодный. Я злой. Пустой.
И тут звонок.
Ника.
– Ты где? – спрашивает.
– Дома.
– Отлично. Одевайся. Мы идём гулять.
– Вика, ночь.
– Именно. Одевайся, Даня. Я через пять минут.
Я хочу сказать «не надо». Но почему-то не говорю. Потому что если я сейчас останусь один, я реально сделаю глупость.
Мы идём вокруг дома кругами. Мороз кусает нос.
– Ты молодец, – говорит она.
– Не надо.
– Надо. Ты держался.
– Мне назначили доппроверку и психолога.
– И что? – она фыркает. – Это не приговор. Это просто ещё один уровень игры. Ты же инженер. Любишь уровни.
Я неожиданно смеюсь.
– Ты вообще умеешь отдыхать? – спрашивает она.
– Я умею хорошо работать, – отвечаю. – Это считается?
– Это называется «закопаться».
Мы болтаем о каокй-то чуши – про лампочки в подъезде, про Палыча, который теперь всех учит «как жить», про то, что в суде у всех одинаковые лица. И вдруг я ловлю себя на том, что я… живой.
***
На следующий день я на работе, пытаюсь включиться в обычную жизнь: письма, звонки, таблицы. И тут звонит незнакомый номер. Я беру и слышу голос Марины Сергеевны, воспитательницы Даши.
– Даниил Сергеевич, здравствуйте… мне неудобно, но я должна вам сообщить. У нас сегодня была ситуация с мамой Даши.
У меня внутри всё сжимается.
– Что случилось? – спрашиваю, уже вставая из-за стола.
– Она пришла… и начала повышать голос на Дашу. Из-за одежды. Сказала, что у неё «нелепые косички» и что «в садик так не ходят». Даша заплакала. Мы вмешались, конечно. Но ребёнок сейчас очень расстроен.
Я не помню, как выключил ноут. Не помню, как сказал начальнику «мне надо». Помню только, что через двадцать минут я уже был в садике.
Даша сидит на маленьком стульчике в раздевалке, лицо красное, губы дрожат. Косички правда чуть кривые – я сам их плёл, как мог.
Опускаюсь рядом.
– Даш, – тихо. – Посмотри на меня.
Она смотрит и сразу рыдает сильнее, потому что при папе можно.
– Она сказала, что я некрасивая… – всхлипывает. – Что ты плохо делаешь…
– Я делаю как умею, – говорю и глажу её по голове. – И ты красивая. И косички классные. А если кому-то не нравится – это их проблема, не твоя.
Марина Сергеевна рядом сжимает губы, видно, что она тоже злится.
Я вывожу Дашу на улицу, на лавочку. Дышим. Я делаю ей «дыхание как у дракона» – вдох носом, выдох ртом. Она повторяет. Слёзы чуть уходят.
И вот тут появляется Ника. Не знаю откуда. Но она появляется именно тогда, когда мне уже хочется идти к Кире и устраивать разборки.
– Привет, – говорит она спокойно. – Я слышала.
– Откуда ты…
– Воспитательница, – сухо отвечает она.
Она приседает перед Дашей, улыбается мягко:
– Привет, Даша. Хочешь печенье? Мы можем испечь. У меня есть формочки. Зайчики и звёздочки.
Даша шмыгает носом:
– А папа тоже?
– Папа – по желанию, – Ника поднимает взгляд на меня. – Но папе тоже полезно печенье.
– Я… я довезу, – говорю.
– Я сама, – отвечает Ника. – Дай нам два часа. Мы сделаем тесто и испечем печенье.
Даша уже цепляется за руку Ники.
– Пап, можно?
Я киваю.
Ника встаёт, берёт Дашу за руку и уже у двери оборачивается:
– Я напишу, когда будем готовы, чтобы ты забрал Дашу домой.
Они уходят. Я остаюсь в раздевалке сада, среди чужих курток и детских сапог. Стою и понимаю одну вещь, от которой становится страшно:
Незаметно для себя я привязался к Нике.
И именно в этот момент у меня в кармане вибрирует телефон сообщение от Киры:
«Ты сам всё рушишь.»
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: