Память мёртвых на Весах Истины
Шепсет обрадовалась, что пока что осталась одна, без чужих людей. С удовольствием она умылась из оставленной для неё чаши и съела немного фруктов и сыра. Потом растянулась на свободной лежанке, чтобы немного отдохнуть, но спохватилась – достала из сумки бережно завёрнутую алтарную статуэтку Беса, подаренную Садех. Поставив защитника у изголовья, жрица разложила перед ним несколько ломтиков фруктов и сыра и только после уже легла обратно.
Приятно было снова оказаться на твёрдой земле, да ещё и в уединении, а не покачиваться на волнах Итеру на переполненной людьми палубе. За окном в саду умиротворяюще шелестели плодовые деревья, и птицы выводили какую-то тихую мелодичную трель. Это успокаивало сердце, и в какой-то миг дремота настолько охватила сознание, что Шепсет показалось: выгляни она сейчас, увидит сад малого дворца, где Владыка предавался раздумьям в тишине послеобеденных часов. И она сможет прийти к нему, просто помолчать с ним о важном. А рядом будет Ветер, озорник, которого правитель частенько баловал лакомством или лаской. И всё это казалось таким реальным…
В следующий миг сердце кольнуло тревогой. Не сразу, но Шепсет поняла, что случилось: собака не вошла с ней в комнату, не сопела сейчас рядом. Это было так странно!
Девушка вскинулась, озираясь. Поняла, что уже настолько привыкла к присутствию своей странной спутницы, словно та была её неотъемлемой частью, вроде Ка[25]. Глупо, конечно, ведь это создание было совершенно самостоятельным. Но ведь не могла же собака просто взять и исчезнуть? Вместе они шли к некрополю, да и обратно вроде бы вернулись втроём.
– Хека? – тихо позвала Шепсет, оглядывая мягкий полумрак комнаты. Сквозь тонкие занавеси на окне пробивался солнечный свет, падая на устланный соломенными циновками пол причудливой сеткой. Бес всё так же загадочно улыбался у изголовья – тени падали на его лицо, оживляя. Девушка коснулась его, черпая в этом уверенность, потом поднялась и выглянула в сад. Снова позвала собаку, но той будто и след простыл. Было очень тихо, только шелестели деревья и пели птицы. Странно, но не доносилось ничьих разговоров.
Девушка выскользнула в коридор, надеясь столкнуться если не с хозяйкой, то хотя бы с кем-то из слуг. Но в доме будто не было ни души. И когда Шепсет, пройдя по коридору, вышла за порог, ей показалось, что даже сам город замер в ленивом послеполуденном мареве. Она совершенно не представляла, куда идти и у кого просить помощи. Хотелось найти Нахта – с ним всё было легче, – но он почему-то тоже покинул дом вместе с остальными. Или так ей только показалось?
Растерянно жрица сжала фаянсовый амулет – старого сглаженного временем шакала Инпу, подаренного ей старым бальзамировщиком, нанизанного на шнур из-под одного из амулетов Нахта. Медленно она пересекла порог, обошла вокруг дома, зовя собаку. Запоздало возникла мысль: с чего этому созданию вообще откликаться на имя, которое ей придумали только вчера? Да и не обязана ведь она была сопровождать Шепсет постоянно. Может статься, привела на нужное место да и скрылась. Или вовсе ушла по Ту Сторону.
От этой мысли стало тяжело и безумно одиноко, словно в груди образовалась рана и теперь саднила. Из Шепсет будто вынули кусочек, и она снова стала неполной, расколотой на части, лишённой ориентиров.
– Нахт!
Собственный голос прозвучал как-то жалобно, надтреснуто.
Её верный страж не отзывался. Сколько бы она отдала сейчас за это надёжное, заземляющее ощущение его присутствия… Девушка даже не ощущала себя частью окружающего пространства – как когда очнулась на столе бальзамировщика и не понимала, что с ней и где она.
Время застыло. Даже солнечная ладья не двигалась. Воздух приглушённо гудел от зноя, и не смолкали птичьи трели, но вокруг не было ни людей, ни животных.
«Может быть, все ушли на какой-то ритуал? – подумала Шепсет, нерешительно ступив на узкую улочку. – Но почему тогда не позвали меня? Или это не для наших глаз? Но где же тогда Нахт?»
Звать меджая снова девушка не стала – слишком страшным сейчас было его молчание. Она побрела по улочке среди плотно жавшихся друг к другу домов с облупившимися стенами. Селение было каким-то тусклым, неухоженным, и только солнечное золото сглаживало впечатление. Шелест ветвей, пение птиц – вот и вся жизнь. На ум пришло одно слово – покинутый. Этот город выгляделпокинутым, и Шепсет казалось: загляни она в чьё-то окно, так непременно увидит там нетронутое хозяйство, словно владельцы дома только-только вышли, побросав все свои дела.
Жрица подошла к чьему-то дому, приподнялась на цыпочках и заглянула внутрь… Её догадка подтвердилась. На невысоком столике в комнате остались чаша с фруктами, лепёшки и сыр, а ещё несколько чаш поменьше, которые словно оставили в спешке, посередине разговора. Но может быть, это только в одном доме так?
Следующий дом оказался небольшой ткацкой мастерской, где на вертикальном станке застыли брошенные нити и недоделанный отрез льна. И куда бы ни заглянула Шепсет – она не встретила ни единой живой души.
А потом в тени между домами, дальше по улице, мелькнул собачий силуэт. Жрица обрадовалась, подтянула полы калазириса[26] повыше, чтобы не мешал ходьбе, и ускорила шаг. Хоть кто-то живой, кроме невидимых поющих птиц! Даже если это окажется не Хека, всяко лучше, чем бродить по странному поселению, которое словно вымерло, притом внезапно.
Но собака не спешила показываться на глаза – мелькала смутной тенью. То показывался скрученный хвост, то худощавая лапа. Как Шепсет ни спешила – она всё никак не могла угнаться.
Городок неожиданно кончился, как ножом отрезали. Впереди простирались небольшие квадраты полей, разделённых оросительными каналами. К границе зелени вплотную подступала каменистая пустыня и уже знакомый некрополь, над которым высилась тёмная пирамида о четырёх ступенях.
В паре десятков шагов, на фоне пирамиды, Шепсет разглядела пса, за которым шла всё это время. Зверь обернулся к ней. Худощавый, с тёмно-рыжей шерстью и острой мордой, он был похож на шакала и даже немного – на гиену. Шерсть на холке и по груди росла гуще, длиннее, словно грива. Уши, стоявшие торчком, были срезаны по верхнему краю, а может, с самого начала имели такую форму.
Странный пёс приблизился, бесшумно ступая, пока не остановился в нескольких шагах. Чуть склонив голову набок, он изучал девушку. Показалось или его карие глаза блеснули алым всполохом?
Вот тогда Шепсет поняла, кого напоминал ей этот зверь, – изображения Сета с его странной головой, собачьей, но не такой, как у Инпу и её Богини. И, подобно Хека, этот пёс не былпросто псом. Его глазами на мир – и на неё, Шепсет, – смотрело древнее Божество.
Солнечный свет вызолотил его шерсть. Дохнула зноем Дешрет за его спиной. Силуэт пирамиды за ним стал казаться выпуклым на фоне воздуха, словно старинный рельеф.
Жрица поклонилась в знак приветствия – это сейчас казалось самым правильным.
– Я – гостья здесь. Надеюсь, что званая. Прости, если вторглась, куда не следовало.
Пёс коротко вильнул хвостом, потом посмотрел куда-то ей за спину долго, тяжело, пристально. Шепсет стало не по себе, и всё же она нерешительно обернулась.
На самой границе поселения стояла Хека. Она всё-таки отозвалась, пришла за девушкой! Жрица окликнула её, но собака не подошла – смотрела на зверя Сета, глаза в глаза. Между ними словно состоялась безмолвная беседа, и Шепсет чувствовала – это было невероятно важно.
За спиной Хека показались люди.
Нет – не люди.
Шепсет похолодела. Слепые безликие воины – как те, из её видения, что разрушили храм Инпут. Они принесли сети и накинули на Хека. Но почему-то священная псица не сопротивлялась, словно силы неожиданно оставили её.
В груди стало тесно, больно. Воздуха не хватало. Жрица вскрикнула, бросилась вперёд, на помощь своей защитнице. Сети плотно скручивали, пеленали Хека, и силы уходили из рук и ног, пока сама Шепсет уже не упала бессильно на колени, хватая ртом воздух, будто её ударили под дых. В какой-то миг она обернулась, посмотрела на зверя Сета. Это вершилось с его одобрения или он простопоказывал ей, как всё могло случиться?.. Перед глазами потемнело. Силуэты воинов окончательно заслонили собаку, запелёнывая, и мир вокруг жрицы терял очертания. Шепсет погружалась в первозданную тьму, которую слишком хорошо знала. И больше некому было вывести её оттуда…
А потом она проснулась. Что-то сдавливало грудь, и она хотела скинуть с себя тяжесть, чтобы наконец вздохнуть. Но тяжесть оказалась не сетью пленивших её воинов из кошмара, а мордой собаки, уютно свернувшейся рядом с Шепсет и даже поверх неё.
Девушка всхлипнула от облегчения, обняла псицу, зарываясь пальцами в мягкую тёмную шерсть. Она не была одна, и город вовсе не вымер, хотя ощущение собственной близящейся смерти было слишком близким, слишком реальным.
В тот миг она поняла, о чём предупредил её сам Сет насланным кошмаром. Её новое существование по эту сторону было как-то связано с Хека. И если с собакой, вестницей Инпут, что-то случится – Шепсет несдобровать.
Мысль, вспыхнувшая внутри, была простой и страшной.
Её существование было одолжено у Богов.Она не была жива по-настоящему.
Глава V
1-й год правления Владыки
Рамсеса Хекамаатра-Сетепенамона
Нахт
Воины Таа относились к меджаю уважительно, но чувствовалось, что в свой круг его не принимают. Нахт не обижался – понимал почему. Эти люди полагались друг на друга, зависели друг от друга в своей миссии – защищать чати. Так были сплочены между собой воины гарнизона или даже отдельные отряды стражей некрополя. Особое чувство братства, когда все прочие не совсем чужаки, но всё же не относятся прямо-таки к «своим». Вот и он здесь своим не был.
Оказаться вдали от всего привычного было неуютно. Ему и сравнить-то было особенно не с чем, ну разве что когда он приезжал на восточный берег, где старался не появляться. Но теперь получалось, он покинул дом и всё, что знал с детства. Течение событий захватило его, словно тростниковую лодку, и несло по бурным порогам. И сам он чувствовал себя не настолько искусным кормчим, чтобы справиться с тем, что ожидало за излучиной.
В ходе их небольшого путешествия от Уасет Нахт о таком просто не думал, да и обо всех прочих тревожащих его вещах тоже. Но сейчас, во время краткой передышки, мысли нахлынули на него, как паводок в сезон ахет[27]. Разговор с Шепсет и Таа лишь укрепил их.
Смерть Имхотепа вызывала в нём обжигающую смесь горечи и гнева. Нахт корил себя за то, что не сражался ещё яростнее, что не оказался достаточно силён и быстр, чтобы прийти на помощь жрецу, заботившемуся о целом гарнизоне, исцелившему столько ран. Осознание собственного бессилия угнетало: впервые он столкнулся с врагом, которому просто не знал, что противопоставить. Он наносил удар за ударом, но его хопеш не находил податливую плоть. Меджай не понимал даже,с чем сражался, как победить эти странные многоликие формы, восстававшие перед ним. Шепсет говорила, что они – воплощения похищенных Сенеджем Ка, и это было так жутко, так противоестественно.
Конечно, он бы никогда не показал ни страх, ни неуверенность – и особенно Шепсет, которая полагалась на его защиту. Но тогда, в том ином пространстве, далёком от знакомого ему мира, он по-настоящему испугался. Впервые со смерти отца испугался, осознавая, что его сил попростунедостаточно.
И теперь он вспоминал детали боя, вспоминал изломанные фигуры чудовищ, лишь формой похожих на людей, а ещё – Тех, кто не имел никакой формы вовсе. Кто обитал в этой живой дышащей тьме в неведомой глубине гробницы. Их шепотки, шелест, шарканье, скрежет. Собака была рядом с ним – страж и проводник душ сражался подле него. Но самим нутром своим Нахт тогда чувствовал, что за ним идёт смерть. Его кровь приманивала неведомых тварей, и откуда-то он совершенно точно знал: если до него доберутся здесь, его не ожидает уже никакое посмертие. Ни Суд Усира, ни Поля Иалу. Твари пожрут его тело, пожрут его сердце – средоточие мыслей и чувств, – и не останется ни Ка, ни Ба, ни памяти о Рене.
Да, такое с ним было впервые… словно всё привычное вдруг повернулось к нему новой стороной, более тёмной даже, чем мрачные, но привычные тени некрополей и таинственные, подчас пугающие глубины гробниц.
В этой тьме, пробуждающей какой-то инстинктивный первобытный ужас, погиб Имхотеп. Но Шепсет заверяла, что его смерть пришла на лёгких крыльях, а не на кончиках когтей голодных обитателей Той Стороны. И Нахт верил ей, этой странной девушке с двумя Ка, вернувшейся из мёртвых, умевшей видеть то, чего не видели другие.
Защитить доброго целителя никто из них не успел, и эта мысль порождала внутри бурю несправедливости. Но вот что Нахт ещё мог успеть – так это отомстить. Найти чародея, которому Имхотеп бросил вызов и от которого спас Шепсет. И где-то здесь мысль Нахта обрывалась, потому что он не знал ни как найти Сенеджа, ни как сражаться с ним и его творениями. Но ведь у каждого врага должно быть слабое место – это понимал любой хороший воин. Было оно и у чародея. Узнать бы только, найти… Может быть, «деды» знают? Нахт решил, что непременно об этом спросит, как только можно будет подать голос, а не только слушать. В конце концов, это не праздный интерес – ему нужно для дела.
С Шепсет меджай это не обсуждал. Возможно, она чувствовала себя виноватой в смерти Имхотепа, как и сам Нахт. А возможно, боялась своего бывшего учителя – и тут уж воин не стал бы винить её за трусость. Сенедж не был каким-нибудь заурядным человеком, а эта победа дорого им обошлась. Меджай до конца не понимал даже,как именно и что удалось жрице в этой гробнице. Может быть, она и сама до конца не понимала. Зато он помнил, как она сражалась, обретя вдруг силу и ловкость бывалого бойца. Сложно представить, что в неё в самом деле вселился Руджек, но иных объяснений не было.
«Я умею обращаться к мёртвым…»
Нахта вдруг озарила мысль: а говорил ли с Шепсет сам Владыка? Ведь кто, как не он сам, знал имя своего убийцы! Он мог бы направить их по следу, назвать имена всех виновных, так почему же жрица не спрашивала? Это было таким простым решением, лежащим на поверхности, что меджай даже сам укорил себя, почему не сообразил раньше. Впрочем, он ведь и понял далеко не сразу, что стояло за этим её «умею обращаться к мёртвым».
Но Владыки Усермаатра не было с ними в той гробнице, когда чудовища вдруг исчезли, словно и не было их. Даже крови на клинке не осталось – твари не кровоточили. Возможно, он помогал незримо?
Нахт предпочёл бы считать, что всё, случившееся в ту ночь в некрополе Сет-Маат, было лишь мороком. Вот только его собственные раны говорили об обратном. Рассечённые бок и плечо, обработанные Шепсет, заживали своим чередом, неспешно и болели совсем не иллюзорно – слишком мало времени пока прошло.
Что бы ни случилось там, в глубинах гробницы, не ограниченных расписными каменными стенами, это былопо-настоящему.
Нахт печалился, что уезжать пришлось в спешке. У него даже не было возможности вернуться в гарнизон хоть ненадолго, оплакать Имхотепа вместе со всеми. Сердце защемило. Прощание с Усерхатом и Садех, напутствия, подаренный военачальником хопеш…
«– А кто его достоин, как не ты? У нас с моей Садех не было сына… по крайней мере сына по крови. Зато был тот, кого даровали Боги…»
Меджай должен был просто прийти в Ипет-Сут и попросить помощи у той, к кому бы никогда не обратился по собственной воле, ради собственных целей. Задача была настолько же простой, насколько и трудно выполнимой для него лично. Но кто же знал, что своих близких он не увидит ещё так долго?
Впрочем, этот путь Нахт выбрал сам. А может, Боги подтолкнули его – ещё в тот день, в мастерской бальзамировщика, когда он выбрал помочь странной девчонке, которую к тому же ещё и обвиняли в страшном преступлении. Конечно же, его посещали самые разные мысли – о том, что его место в гарнизоне. Что нужно было просто доверить Шепсет заботам Таа и его свиты, а не заключать с Мутнофрет сделку, чтобы только сопровождать жрицу. Привычное правильное входило в конфликт с Глубинным правильным.
Он, простой меджай, оказался вовлечён в заговор против Владыки. И как ни прикрывайся долгом, что нужно остаться и вместе с остальными воинами защищать Долину Царей и гарнизон – а ведь это тоже очень и очень важное дело! Тем более в эпоху смуты! – близкие ждали от Нахта не этого. Он должен был помочь сбежать жрице и защищать её на этом пути.
Заговорщики считали Шепсет опасной – настолько опасной, чтобы пытаться уничтожить даже в посмертии. Немногие союзники полагали, что жрица – ключ к возвращению Маат и торжеству истины. Таким союзником был Таа, хотя его роль во всём этом меджай пока не понимал до конца. Ну а из защитников у Шепсет, за которой охотились теперь все гончие Пер-Аа, были только потусторонняя собака и молодой страж некрополя. Смешно даже как-то, вот только им было не до смеха.
Его мысли сделали круг и обратились к другой проблеме.
«– А как же обещание? Цена за помощь?
– У всего есть цена. И эту придёт время платить, просто чуть позже…»
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Пер-Аа (др. егип.) – «Высокий Дом». От этого слова и произошло слово «фараон». Своего рода иносказательное обозначение правителя и царского двора в целом.
2
Ипет-Нэсу (др. егип.) – один из переводов «Царские личные покои». Та часть дворца, где жили женщины царской семьи, их дети и свита. Также этот термин относится к отдельным поместьям и резиденциям, где под руководством женщин из высшей элиты – особенно тех, в чьих жилах текла царская кровь, – работали мастерские, учебные заведения и т. п. Автор намеренно избегает использования арабского слова «гарем», поскольку в Древнем Египте этот институт отличался от привычных нам арабских и турецких. «Ипет-Нэсу» имеет более широкое значение, чем просто обитель жён и наложниц фараона.
3
Хемет-Нэсу-Урет (др. егип.) – «Великая Царская Супруга», высший титул для главной из жён фараона (в нашем понимании – царица). Именно дети Великой Царской Супруги, как правило, наследовали трон.
4
Хекамаатра-Сетепенамон – тронное имя Рамсеса IV.
5
Хекерет-Нэсу (др. егип.) – «Украшение Царское», почётный титул, который носили некоторые придворные дамы. Одно время в египтологии бытовало мнение, что этот титул означает непременно фаворитку фараона, но впоследствии – что это статусный титул для женщин, приближенных к правителю и наделённых определённым влиянием, поскольку часто его носили замужние придворные дамы с высоким влиянием.
6
Усермаатра-Мериамон – тронное имя Рамсеса Третьего.
7
Итеру-Аа (др. егип.) – «Великая Река», древнее название Нила.
8
Хэр-ди (др. егип.) – или Хор-ди, город-культ Анубиса, названный греками Кинополь, «Собачий Город».
9
Атум (др. егип.) – изначально древнее божество-демиург, впоследствии – одна из ипостасей бога Ра, закатное солнце.
10
Ушебти (др. егип.) – погребальные статуэтки, «ответчики». Как правило, создавались в форме мумии, с руками, либо скрещёнными на груди, либо держащими орудия труда. Ушебти должны были исполнять за умершего его работу в ином мире, то есть заменяли слуг.
11
Сепат – административная единица в Древнем Египте, в эллинистическом Египте – номос, ном. Означает «округ», «область». Семнадцатый ном Египта назывался по имени Инпут (Инпут).
12
Хека (др. егип.) – дословно – «усиление Ка», увеличение силы души. Термин, обозначавший в Древнем Египте магию, а также имя одного из древнейших божеств, покровительствовавшего самому принципу магического искусства.
13
Поля Иалу/Иару (др. егип.) – Поля Тростника, часть владений Осириса в Дуате, где праведники обретают вечное блаженство.
14
Чати (др. егип.) – великий управитель, высшая административная должность в Древнем Египте. Правая рука фараона. Часто этот термин переводится арабским словом «визирь».
15
Уасет (др. егип.) – древнее название города в Верхнем Египте, на территории современного Луксора. Более известен под греческим именем Фивы. В эпоху Нового Царства долгое время был столицей.
16
Та-Дехент (др. егип.) – означает «Пик» или «Вершина», современное название – «Эль-Курн». Холм в фиванских горах, самая высокая их точка 420–450 м в высоту.
17
Мастаба (араб.) – вид гробницы, распространенный в Древнем Египте в период Раннего и Древнего Царства. По форме мастабы напоминали усеченные пирамиды с наземной и подземной частью. В подземной располагались усыпальница и несколько помещений, украшенных рельефами, в наземной – молельня.
18
Нубт по-египетски – Город Золота. Один из городов-государств эпохи Додинастического Египта.
19
Нун (др. егип.) – в египетской космогонии – олицетворение первозданных космических вод, из которых родились боги. Нун и его супруга или женская ипостась Наунет были первыми богами так называемой Гермопольской Огдоады, куда входили четыре пары древнейших богов Египта.
20
Бенбен (др. егип.) – первозданный холм, поднявшийся из вод Нун.
21
Усир – древнеегипетское имя Осириса, бога смерти и возрождения, правителя Дуата, покровителя мёртвых. По легенде считалось, что его гробница находится в Абидосе.
22
Хут-Уарет, Хут-Уар (др. егип.) – город на востоке дельты Нила, столица Нижнего Египта во времена гиксосов. Больше известен под греческим названием Аварис.
23
Сетепенра – одно из тронных имён Рамсеса II Великого.
24
Пер-Рамсес (др. егип.) – «Дом Рамсеса». Столица Древнего Египта, основанная Рамсесом Великим в Дельте Нила, на месте храма его отца Сети Первого. Современное название места – Кантир.
25
Ка (др. егип.) – одна из составляющих души в верованиях древних египтян. Иногда переводят как «Двойник». Жизненная и магическая сила, олицетворение воли и потенциала, тесно связанная с земными проявлениями человека. Считалось, что Ка может жить в скульптурных изображениях людей.
26
Калазирис – слово греческого происхождения, относящееся к традиционной женской одежде Древнего Египта. Используется чаще в научно-популярной литературе, в научной называется просто платьем или одеянием. В ранние периоды был распространен более простой вид этого одеяния – платье с широкими бретелями, прикрывавшими (а иногда и не до конца прикрывавшими) груди. В более поздние периоды наряды стали усложняться накладками, драпировками и плиссировками.
27
Ахет (др. егип.) – название одного из сезонов в Древнем Египте, время половодья.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: