Равк
Долгие сентябрьские дни 1983 года были особо дождливыми. На протяжении всего дня, то усиливаясь, то сбавляя напор, шел не прекращаемый дождь. На благоустроенной территории, тесно соприкасающейся с тротуаром, где стройным рядом были высажены молодые деревья, трава давно пожухла и полностью погрузилась в густую грязь, медленно вытекающую на дорогу и застывающую в ее выбитых колесами дырах.
В те редкие вечера, когда тучи уступали по-настоящему ярким лучам осеннего солнца, природа оживала. Побеленные стволы лип высоко уходили в небо, разбрасывая в разные стороны пушистые ветви. На фоне увядающей природы, чувствующей приближение холодов, липа тянулась к солнцу, к его теплу, направляя свои листочки против ветра, чтобы с легкостью сбросить их на землю, окрашивая все вокруг себя в яркий желтый цвет. Солнце красным апельсином пряталось за горизонт. В лучах заката редко посаженные клены искрились игристым вином, отражая красно-розовую бахрому своего одеяния на мокром асфальте. Краски осени: оранжевые, бурые, золотые – были разлиты по всему городу.
Гера неслась по Красному проспекту, огибая развесистые низкие ветки молодых невысоких деревьев, уходящее солнце светило ей прямо в глаза, и она практически ничего не видела впереди себя. Это не сильно останавливало ее, и с каждым шагом Гера только ускорялась.
В паре сантиметров от ее лица на асфальт упало несколько довольно крупных капель воды. Словно в замедленной съемке, на каплях Гера увидела отблеск солнечного луча, который кольнул ее зрачок своей обезоруживающей яркостью, затем на капле промелькнул маленький щенок, привязанный на поводок возле пекарни на первом этаже жилого дома, а после отражение церкви с высоченными золотыми куполами. В последние секунды капля нарисовала ее удивленное выражение лица, ведь на небе не было ни одного облачка. Гера стояла, застыв в одной позе, а по ее волосам и новенькому коричневому твидовому костюму с синими крапинками, который так безумно ей нравился, стекали капли с тем же игривым солнечным блеском. Хоть дни и оставались теплыми, в мокрой одежде было ужасно некомфортно и холодно, а ветер, проникая под прилипшую к телу ткань, пробирал насквозь.
Взглянув наверх, Гера сумела разглядеть капли воды, медленно стекающие по оконной раме третьего этажа. Она протерла глаза, размазав слева по нижнему веку насыщенную черную тушь, задев при этом рукой разгоряченную румянцем щеку и оставив след и там.
Подождав жильцов дома, Гера успела задержать рукой закрывающуюся дверь и проскочила в подъезд.
Гнев переполнял Геру, и она, не став ждать лифт, побежала по лестнице, перепрыгивая через ступени, пока уверенность не покинула ее. Между лестничными пролетами первого этажа располагалось старое окно, выполненное из натурального дерева и прочного стекла. Со временем оконная рама сильно высохла и потрескалась, а в щелях постепенно скапливалась грязь и росла плесень, поэтому, изнутри рама казалась несколько темнее и грубее.
Прямо под окном росла осина, которая голой верхушкой высоко вытягивалась над землей, плотно прижимаясь упругими ветками к дому с северной стороны. На них без труда можно было сосчитать оставшиеся одинокие листочки, которые продолжало срывать ветром. Дерево становилось невзрачным, но своими тонкими ветвями создавало длинную паутину, напоминающую своими сплетениями вязаное кружево на красочном осеннем ковре.
Подняться предстояло всего на три этажа вверх и позвонить в злополучную квартиру, откуда ее с ног до головы облил водой какой-то сумасшедший, она надеялась, что это была простая вода. Пока гнев ведет тебя вперед, действовать нужно быстро, но дойдя до нужного этажа, Гера не была столь уверена в своем решении. Что она скажет тому человеку, который имел неосторожность облить ее, накричит на него или начнет оправдываться?
Не найдя ответ в своих размышлениях, она не стала нажимать на дверной звонок, а кулаком постучала в дверь. Стучала она долго, пока дверь не открыли.
Услышав, что кто-то настойчиво колотит по входным дверям, мужчина сбросил входящий вызов. В маленькой комнате вокруг него в горшках из разного материала и разного размера было посажено множество растений с крупными темно-зелеными дырявыми листьями, маленькими листочками, плотно покрывающими ветки, на которых растут. Были и упругие пятнистые листья фикусов, красные листья «рождественской звезды» или пуансетии, белые махровые соцветия азалии.
В длинной кадке, которая стояла на окне росла крупная высокая трава. Она была ровно сострижена, и цвет свежих верхушек больше был похож на цвет искусственного растения, чем на настоящее.
Мужчина не спешил открывать дверь, надеясь, что человек за ней вскоре уйдет, но стук продолжался с новой силой.
«ЧЕРТ!» – Выкрикнул он. Окно было открыто настежь, и вместо цветов мужчина поливал, вымощенный плиткой, уличный тротуар, описывая человеку на том конце телефонного провода, всю последовательность предстоящей хирургической операции. Одновременно мужчина думал, каким образом, его домашний номер появляется у назойливых и в невероятной степени изворотливых пациентов, хотя им строго было наказано всем коллегам и медсестрам, не распространяться по данному поводу.
Он внимательно осмотрел улицу под своим окном, из которого пару минут назад случайно вылил пол графина воды, и, не обнаружив внизу прохожих, вздохнул с облегчением, затем снова услышал громкий стук в дверь.
– Кого это черт принес? – Усмехнулся мужчина тому, что нашел повторное применение чертовскому словечку, и направился к выходу.
За дверью оказалась загадочная блондинка, встреченная в местном кафетерии почти год тому назад. Чувства вспыхнули с новой силой. У нее – ненависть, у него – страсть.
Теперь Гера своим одиноким и выразительным взглядом смотрела прямо в глаза Владиславу. Она не знала, что сказать и в какой форме выразить свой гнев, неуверенность в своем отпоре заставляла ее развернуться. Она была готова проглотить свою обиду, второй раз нанесенную ей этим человеком и, понурив голову, уже собиралась отступить, нащупывая ногой позади себя скользкую кафельную плитку, выходящую обратно на лестницу. Ведь как она может противостоять мужчине, который на пол головы выше и сильнее нее?
Резкая боль пронзила ее руку. Мужчина сильно схватил Геру за предплечье и поволок в квартиру. Он не хотел, чтобы их разговору кто-нибудь помешал. Владислав оттолкнул испуганную женщину к стенке коридора, противоположной от двери, и, захлопнув дверь, встал перед Герой в упор, так, что она могла видеть только его двигающийся кадык, отвечающий синхронными движениями на сглатывание слюны.
– Я хочу перед тобой извиниться за неудобства, которые причинил тебе своим поведением, – он наклонил голову, продолжая ровно дышать над ее плечом.
– Простишь меня? – Серьезно спросил Владислав, заметив, как сильно бьется ее сердце, и он надеялся, что не от страха.
Гера окинула взглядом квартиру, в которую попала и заинтересовалась многочисленными зелеными жильцами и ярко-голубыми обоями в рубчик. На окнах не было ни громоздких штор, ни тоненьких занавесок. В такой обстановке мог жить только открытый человек, не способный никому причинить вреда. Это немного успокоило ее.
Мужчина провел пальцами по тонким прядям ее волос, упавшим на белоснежное лицо. Такой жест заставил Геру резко дернуться, она выпрямилась и сильно ударилась затылком о стену. Владислав завел одну руку за ее спину, вторую за голову, прижимая ее к себе, чтобы поцеловать в ноющее от боли место. Потеряв контроль над своими эмоциями, он спустился ниже и нежно прильнул губами к шее, затем к плечу. Он остановился и посмотрел в испуганные глаза.
– До скорой встречи, – выждав небольшую паузу, Владислав продолжил говорить, в попытках оправдать свои действия, – я настаиваю только на коньяке, поэтому не смею вас больше задерживать.
Он проводил Геру до двери.
– А я на розах, – еще больше смущаясь, тихо произнесла она, и на ее лице проступил розовый румянец с нежной улыбкой.
Владислав обернулся, он не был готов к такому ответу и снова прижался всем телом к женщине, опираясь сжатыми кулаками о стену и наполняя легкие тем же терпким запахом сигарет, который напомнил о первом впечатлении, произведенном на него Герой. Под горьким запахом раскрывались совсем другие невесомые ноты – ноты апельсиновой цедры, оставшейся на коже после завтрака, лавандовой свежести постиранного белья, и цветочных масляных духов, намазанных пальцами за мочкой уха.
Он нависал над Герой, закрыв глаза и чуть заметно покачиваясь вперед и назад, прорабатывая в голове какие-то мысли, доступные только ему. Лицо приняло угрюмое выражение, брови были сведены вместе в напряжении, в уголках глаз проступали едва уловимые морщины, дыхание было тяжелым и медленным.
Спиной и руками она старалась вжаться в стену и одновременно бедрами отодвинуть Владислава, ее тело изгибалось так, что стало похожим на вопросительный знак. Изредка она поглядывала на мужчину, и каждый раз его глаза были закрыты. В тот момент решалась ее дальнейшая судьба. Она погрузилась в свой фантазийный мир, сравнивая будущую жизнь в счастливых отношениях с этим привлекательным мужчиной и ее глубоким одиночеством, существующим здесь и сейчас. Между ней стоял выбор, бежать или подчиниться. Секунды превращались в минуты, которые длились бесконечно.
Неловкое молчание продолжалось около десяти минут. Приведя все свои мысли в порядок, и вновь обретя контроль над собой, Владислав прервал тишину и начал действовать.
Он приложил свою ладонь к внешней стороне кисти ее руки и положил на свой член. Сквозь брюки Гера почувствовала сильную пульсацию. Он переместил ее руку на сердце.
– Слышишь, как бьется мое сердце, – шепот перерастал в возбужденное прерывистое дыхание. Затем Владислав тоже прикоснулся к ее сердцу, ощущая с какой невероятной силой, он заставляет его биться.
Спускаясь ниже, он приоткрыл борта твидового пиджака и ухватил рукой грудь, пропуская между пальцами затвердевший сосок, который агрессивно выглядывал из-под мокрой ткани полупрозрачной блузы.
Гера все время молчала и не могла сдвинуться с места. Любопытство и страх приковали ее к месту, не давая пошевелиться.
Он снял с нее пиджак, сковывающий движения, и закинул ее руки себе на плечи, так, чтобы она могла удерживать равновесие, затем одним резким движением схватил ее ноги и завел их себе за спину, таким образом, усадив на себя Геру. Стоящий член уперся о внутреннюю сторону идеальных женственных бедер. Все жилы в его теле были натянуты как стальная струна.
Направляясь в спальню, Владислав окинул своим надменным взглядом ее широкий зад, отраженный в зеркале, оценивая пойманную добычу.
Стоя в одних колготках посреди спальни Гера заметила, что на окнах, как и в других комнатах не было штор. Почти все пространство крохотной спальни занимала лаконичная в своей простоте полуторка, с лакированным корпусом, выполненным из темного массива дуба. Вдоль высокой стены оставался узкий проход к старомодной тумбе. Тумбочка вмещала два огромных ящика, с резными узорами и серебряными ручками, а под деревянной крышкой скрывалось зеркало.
Она хотела было прикоснуться к нему, но услышала жесткий отпор.
– Не трогай, – приказал Владислав и нахмурил брови. Любопытству уступил страх, когда он не позволил прикоснуться к нему.
Мужчина с нетерпением бросил блондинку на хлопковую простыню, по-прежнему оставаясь сверху. Он расстегнул рубашку, ослабил ремень на брюках, позволяя им соскользнуть на пол, и раздвинул ее ноги. На ней оставались только колготки в черную точку, которые он разорвал на месте.
Гера не пыталась сопротивляться. Проникая, Владислав не отводил от нее хищного заинтересованного взгляда. Он снова сжал кулаки над ее головой. На шее проступили вены, и с каждым движением они становились более заметными.
Наутро он предложил остаться и разделить с ним завтрак, и она осталась навсегда.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
СЕМЕЙНЫЕ ОСКОЛКИ
В тот же 1983 год, первый год знакомства, Гера начала набирать вес. Поначалу, она подходила к зеркалу, с забытыми возле него принадлежностями для бритья – острым лезвием и помазком из барсучьего ворса, и жадно смотрела на себя, находя свои формы более аппетитными, чем раньше. Трогая довольно располневший зад, Гера удивилась, насколько внешний вид не соответствует ощущениям.
Она погружала свои пальцы в рыхлую мягкую кожу и никак не могла нащупать мышечные волокна, которые раньше отлично поддерживали ее и до того нескромные габариты. На объемных бедрах полутени лежали неровно, открывая все несовершенства узловатой поверхности.
Поворачиваясь то влево, то вправо Гера сверлила себя взглядом, и, наконец, додумалась глубоко прогнуть поясницу. Появилось натяжение, и лимонная корка равномерно расползлась, представляя обладательнице совсем другие очертания. Дряблая кожа вернулась на место, подтянув ягодицы. Ей мучительно было воспринимать свои новые объемы, даже не смотря, на то, что она никогда не отличалась худосочностью.
Гера тонула в лишних килограммах. Гримаса жалости не поддавалась отчаянным попыткам к самоконтролю, а трещина посередине ненавистного старого зеркала, словно нарочно, искажало тело Геры, представляя его еще шире.
Домашнее песочное печенье, с насыщенным ароматом ванили и цветочным вкусом меда, при каждом неловком укусе крошились прямо в руках. Рассыпчатые кусочки падали на пол, и, не успевшая размокнуть на теплом печенье сахарная пудра рассеивалась в воздухе душного непроветриваемого помещения. Гера не могла остановиться, пока не добралась до последнего печенья. Его легкая текстура размокала на языке, едва к нему прикоснувшись, и как кислота разъедала остатки самолюбия.
Владислав страстно любил кухню и обладал не только природным обаянием, но и острым обонянием. Да, он, не был столь красив, чтобы оказаться героем любовного романа, однако его внешность привлекала внимание, а увлеченность, с которой он отдавался любому делу, наделяла его очарованием. У него были прямые слегка угловатые черты лица и выдающийся подбородок. Не было в нем той мягкости и жеманства, с которым присяжные сомневаются в совершении злодеяния преступником, его бы без сомнения заковали в наручники. Нос был непропорционален всем остальным чертам лица – маленький и приплюснутый. Густые, разросшиеся во все стороны брови, лезли отдельными, выбивающимися волосками в глаза и постоянно мешали. Взгляд из-под таких бровей казался тяжелым.
Встретив Геру, он сразу сфокусировал внимание на ее противоречивом запахе, который явно не подходил к ее внешнему облику. Инфлюэнция, охватившая его в тот момент, растворила даже насыщенный кофейный аромат в заведении.
Обыкновенно Владислав готовил только для себя, считая уличную еду и еду из ресторанов в своей сути непотребной пищей, растрате продуктов, из которых можно было бы сделать действительно стоящий ужин. И готовил он вкусно. Мясо барана всегда получалось горячим и настолько сочным, что жир не успевал застывать, даже когда начинал капать с локтей. Стейк, степени прожарки «rare», по-настоящему с красным соком, не кровью, как считают многие, а состоящим из белка миоглобина и воды, обладал всеми свойствами еще «живого» мяса и разжевать его было очень сложно. Челюсть должна работать, мужчина должен жрать с усердием, впиваясь своими зубами в плоть добычи. Такой позиции придерживался Владислав. Он умел передать невероятное вкусовое сочетание в завернутой мучной лепешке, приправив ее в правильных пропорциях, используя соль и перец.
Нет, он никогда не учился этому специально, а сам продумывал различные сочетания, когда простые, употребляемые ежедневно блюда, стали бесконечно скучными.
Но не каждый день нес в себе что-то новое, порой дни наполняло однообразие, и эта убивающая серая рутина в его жизни прервалась с приходом Геры.
Сначала порции занимали малую часть тарелки, любовники вставали из-за стола, лишь слегка насытив свои желудки. По истечении некоторого времени, порции становились больше и сытнее, тогда Гера и почувствовала, что начала расти в объемах. Это смущало ее, но жутко льстило Владиславу, ведь именно он был скульптором ее тела. Вдоволь насытившись блаженными телами худышек, его начали привлекать роскошные и довольно «видные» женщины. Геру нельзя было назвать роскошной женщиной, для этого она была сильно молода и неопытна, к тому же достаточно скромной, чтобы обольщать мужчин языком своего тела.
Обтягивающие платья стали подчеркивать ее выпирающие бока и безобразные складки на животе, поэтому Гера стала носить просторную одежду, нивелируя тем самым свои несовершенства. Она выглядела не столь категорично, как сама себе это представляла.
Тренируя свою терпимость к себе возле разбитого зеркала, Гера тяжело вздохнула, но оказавшись в объятиях возлюбленного, попыталась подтянуть свисающие прослойки жира высоко к ребрам. Он провел пальцами по линии груди, затем по животу, сжимая в объятиях с каждой секундой все крепче.
– Истина – в глазах смотрящего, – смеясь, сказал Владислав. Она по-прежнему оставалась для него не менее интересной.
После сказанного она вырвалась из непристойно навязчивых объятий, и нервно заправила выбившиеся золотистые пряди волос за уши. Она проделала скользящее движение несколько раз, и хотела было выбежать из спальни, как Владислав снова настойчиво схватил ее, но на этот раз он держал ее настолько сильно, что вырваться из таких объятий было невозможно. Гера почувствовала удушающую силу любви и сильную привязанность, но еще она почувствовала, что больше не принадлежит себе и невероятную пронзительную боль. Она слегка вскрикнула на вздохе, свела брови вместе и сморщила нос. Буквально на секунду боль вырвалась из ее тела. Тут же Владислав с тревогой отпустил ее. Он заметил, как искривилось ее лицо, пусть даже это и продолжалось одно мгновение. Он умел читать ее эмоции как открытую книгу и давно заметил, что Гера от него что-то скрывает.
Ее фигура с точеной талией, не смотря на пару лишних или десяток лишних килограммов, оставалась очень тонкой. Сейчас пропорции больше напоминали наливное яблоко, срок явно был небольшим, но достаточным, чтобы это заметить.
Широкая ладонь легла на грудь, скрывая под собой припухший сосок. Владислав стал грубо с силой сжимать ее, между пальцев проступила слегка порозовевшая нежная молочная кожа. Гера не могла более скрывать раздражающую ее боль, и верхняя губа оголила зубы, напоминая оскал зверя, готовящегося к нападению, дыхание стало неравномерным и прерывистым.
– Что-то не так? Почему ты остановился? – Спросила Гера в смятении, хотя была довольна тем, что пытка прекратилась.
– Тебе неприятно, – таким был ответ. Омраченный своим полным неведением Владислав решил поскорее оставить возлюбленную в одиночестве.
Накануне Гера оповестила его о своем намерении посетить врача в больнице, в которой работал Владислав. Она попросила встретить ее, не задавая ненужных вопросов, и проводить по большой территории, на которой располагалось основное здание больницы, затерянное вокруг отдельно разбросанных корпусов.
Наутро третьего марта у центрального входа в городскую клиническую больницу Владислав нетерпеливо ждал прихода Геры с одноразовой медицинской маской в руках. Его голова была опущена, из-под нависших бровей, словно черный ворон, он метал из стороны в сторону ярый взгляд. Осмотревшись, но все еще недовольный полученным результатом, в тяжелом расположении духа он встретил Геру. Без него ей было строго запрещено приближаться к больнице. Это был запрет стыда, возникший из двух реагентов. Владислав испытывал стыд, догадываясь о невольном положении, в котором оказалась Гера, ведь их отношения не узаконены, что не хорошо. Однако, Владислав не испытывал необходимости обозначать себя хозяином положения, он и так знал, что является им, но также оставлял за собой свободу выбора. Во-вторых, в некоторой мере он стыдился чувств, которые заставила его испытывать женщина, не вписывающаяся в современные эталоны красоты.
К приходу блондинки врач не успел подготовить аппарат ультразвукового исследования и делал все необходимое в ее присутствии. Освободив животик от просторной одежды, которую она предпочитала носить последние несколько недель, Гера расстелила тонкую марлевую клеенку и легла на предложенную кушетку. Врач намазал ее специальным гелем и начал процедуру осмотра, попутно он сообщал какие-то непонятные цифры и значения своей ассистентке, а та их тщательно записывала и иногда даже переспрашивала, чтобы не допустить ошибки.
– Подождите, – сообщил врач, и его лицо исказила страшная гримаса.
– Это был мальчик, – врач, наблюдающий на экране монитора картину смерти меленького, еще не сформированного младенца, снял очки и скрыл свое опустошенное лицо двумя дрожащими ладонями. Ничего не объясняя, лежащей возле него пациентке, стараясь не замечать слез, бегущих из-под ее густых ресниц, он вышел из кабинета.
Гера интуитивно знала, что у нее будет мальчик. Мертвый мальчик. Ее предчувствие подтвердилось.
Владислав и Гера остались вместе, она с потерянной душой, а он с надеждой на возрождение. И только спустя семь лет, топот маленьких ножек наполнил израненные сердца жизнью… Отец, по-настоящему, любил свою дочь, считая не ее частью себя, а себя частью ее.
Гера пугала своей отстраненностью. Она стояла возле окна, крепко прижимая к сердцу дочь. Она не видела на небе звезд из-за шума городских огней, растворяющих всю красоту и таинственность ночи. Она неплотно закрыла недавно приобретенные занавески, чтобы в комнате можно было хотя бы немного различать предметы, и осторожно положила свое крохотное дитя в колыбель. В оконном просвете видна была луна и казалась настолько огромной, какой раньше никогда не была. Луна была единственным естественным источником света, но только ее яркость невозможно было затмить искусственным городским огнем.
Гера долго неподвижно смотрела на нее, будто плененная ее неземной силой и притяжением, словно белый гигант может вернуть ей разбитую часть души. Она хотела любить дочь, но не могла.
ГЛАВА ПЯТАЯ
КРОВАВЫЙ ВСПЛЕСК
Сегодня было пасмурно. Снег прекратил высыпаться из тяжелых туч пару часов назад, улицы оживились и наполнились городским шумом, визгом скользящих шин и тарахтением автомобильных моторчиков. Лед, застывший на несколько мгновений на посыпанном песком тротуаре, успел растаять. К вечеру заметно потеплело, и пелена облаков растаяла. Все спешили поскорее закончить этот день и вернуться в покой четырех знакомых углов своих коморок. Если бы не городской свет, доносящийся из окон домов, уличных фонарей, рекламных щитов, на небе определенно рассыпалась бы куча звезд, но удрученные повседневными заботами жители, не обратили бы на это никакого внимания.
На старом асфальтированном покрытии дороги лежал господин Бэбкок. На асфальте ему было ужасно неудобно, и новые ботинки были безнадежно испачканы. Грязь была липкой и похожей, определенно, на подтаявшее желе, из которого получился бы отменный холодец, если бы оно успело полностью застыть. Оно было недостаточно вязкое, и длинный след, оставленный от скольжения ботинка по шероховатой дороге, мягко растекаясь, принимал новую форму. На сыром асфальте сложно было отличить капли, оставленные прошедшим дождем, от кровавых клякс, оставленных господином Бэбкоком.
Эльдар пугал своей угрюмостью, так как знал, что для него все закончилось. На фоне утихающих шумов города слышался отчетливый рокот потока тягучей массы, которая быстро покидала человеческое тело, опустошая его. Инстинктивно он старался не шевелиться, чтобы снизить давление и хоть немного тем самым приостановить кровотечение. Но попытки были тщетными, он начал жадно хватать воздух ртом, приводя в движение грудную клетку, а следом задрожало и все тело. Воздух бесполезно наполнял легкие, так как большая часть крови уже разлилась по тонкому дырявому слою спрессованной графитовой патоки. Тонкие сплетения кровяных сосудов не могли больше доставлять необходимое количество кислорода к изголодавшемуся мозгу, мысли пошли кругом.
Мужчина продолжал лежать. Он перестал ощущать холод, а кончики его пальцев уже не покалывало маленькими жгучими иголочками, сознание помутилось. Создавалось впечатление того, что погрузили в стеклянный пузырь, наполненный взбитым маслом, сквозь толщу которого невозможно было ни видеть, ни слышать. С обратной стороны, куда он попал, он не мог наблюдать того, что происходило в тот тихий сумеречный вечер после его погружения в пустоту. Время потеряло свою ценность. Масляная пена продолжала обволакивать каждый свободный сантиметр его задубевшей кожи, глаза окутала пелена, рыхлое вещество затекло в уши. Суета вокруг больше не касалась его, только тьма и тишина.
Незадолго до того момента, когда господин Бэбкок рухнул на асфальт, он поднял глаза к небу, покрывающемуся ночным сумраком, и заметил девушку. Зрение у него было не очень хорошее, поэтому издали он увидел только ее очертания, овал лица и белую копну волос. И вот, что-то прожгло его шею. Наружная яремная вена была пробита. Нападающий стоял сзади и не думал скрываться. Он внимательно смотрел, как из поврежденного сосуда вытекала кровь. Сначала оттуда выбежали небольшие капли яркого алого цвета. Простой наблюдатель бы их даже не заметил, они мгновенно смешались с сильным потоком синюшной жидкости, вырвавшейся наружу. Удар был точно выверен и нанесен мгновенно.