Равк

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ИВОЛГА

Резиновая подошва смело шагнула в земляную насыпь, размоченную нескончаемыми проливными дождями, и утонула в грязи. Вязкий слой в глубине выталкивал лишнюю воду на поверхность, так как ее было слишком много, и земля не могла вобрать ее в себя полностью. Второй отвердевший сапог соскользнул по гладкой луже как по ледовой корочке, и тонкая тесемка длинного платья в крупную крапинку, нижняя юбка которого щекотала своей невесомостью усохшие женские щиколотки, ободком расстелилась под ногами. Воздушные пузырьки, попавшие под невесомую ткань изделия, плавали сверху, не давая рисунку на красивом платье промокнуть. Всмотревшись в крапинку можно было распознать крошечные расписные цветы с зелеными листочками и бурыми головками.

Горчичная жидкость, имеющая довольно неприятный запах, с силой засосала владелицу не сгибающихся резиновых сапог по острую коленную чашечку ее левой ноги. Свободной же ногой женщина попыталась найти устойчивое положение и дернула ее из зыбучей смеси, но только сильнее увязла. Вторая попытка оказалась гораздо удачней, и резиновая ноша осталась глубоко сидеть в земле, освободив голую вспотевшую пятку. Иволга знала наверняка, что когда-нибудь ей пригодятся старые сапоги, оставленные сыном.

Это была тляобразная женщина маленького роста, и с непримиримым жестким характером. На насекомое она была похожа из-за выпирающего круглого животика, который должен был вот-вот перевесить ее малюсенькое тельце и погрузить лицо в липкую лужу, заставив в изнеможении дергать посиневшими ручками, в поисках невкусного глотка воздуха. Но ничего подобного не произошло, Иволга крепко держалась на костлявых ногах. По причине своих маленьких размеров, она была похожа на ребенка со старым лицом. Хоть и ее возраст не превышал сорока лет, ее физиономия была испещрена глубокими морщинами, вокруг которой пушистым ежиком топорщились короткие огненно-рыжие волосы.

Иволга продолжила идти к помутневшей реке. Высокий уровень воды в реке начинал спадать, и к глинистому берегу стало прибивать зеленые склизкие водоросли, пахло сыростью и тухлой рыбой. Но не только этот запах доносился до закостенелых носов деревенских жителей. Периодические сильные северные ветра разносили по округе насыщенные пары свежего теплого навоза.

Увязнув в самом начале расстилающейся перед ней топи, Иволга поспешила переступить на шаткий мостик. Волосистый сфагнум постепенно переползал из топкой воды на прогнившие деревянные столбы, разрастаясь, он сдирал своим весом размякшую сосновую кору. Необработанное дерево цеплялось за голые ступни и врезалось толстыми зацепками под кожу. В густой коричневатой воде часто встречались коровьи лепешки, застрявшие на высокой острой траве. Узкие полосы фисташкового аира устремлялись ввысь, высасывая все оставшиеся питательные вещества из жидкой смеси говна и торфа. По левую сторону от медленно вышагивающей по бугроватым бревнам женщины, покачиваясь вверх и вниз, вырисовывали круги на жидкой поверхности шаровидные плотные фекалии. Болезненные пальцы разросшимися шишками на суставах врезались в широкие выпирающие сучки и кончики обломанных веток. Иволга оторвала впившиеся в бесконечные бревна сосредоточенные глаза и приметила рядом стоящего коня, серого в яблочко. Его всего облепили мухи, обсасывая соленые волоски щекотливой присоской, отчего длинноногий жеребец постоянно дергал своими крошечными ушками и беспрестанно махал хвостом. Неожиданно из молодого коня посыпались теплые шарики, и снова махнув, теперь уже испачканным хвостом, он забрызгал завороженную его статью и мощностью женщину. В том, что этого стоило ожидать и поскорее уйти с дороги, Иволга не могла винить никого кроме себя.

Словно никогда не устающий дворник, воздушные потоки выдували с берега мелкие песчаные пылинки, обнажая твердую и сырую землю. Увесистые булыжники были покрыты ржавчиной и испражнениями наглых разжиревших чаек. Безобразные ступни с выступающими костяшками были изнурены трудной дорогой. Остаток песчаного слоя, перемешавшись с размякшей глиной и мелкими камнями, был плотно утрамбован, и Иволга ощутила облегчение, наконец, шагая по ровной дороге к единственному источнику воды в заброшенной деревушке. Разгоряченные ноги с разбегу вошли в холодную воду. Большими пальцами Иволга начала ковырять рельефную зыбь, скрывающуюся под медленно уползающими волнами, и все глубже зарывалась в нее ступнями, пока песок полностью не поглотил их. Сладкая свежесть успокаивала раздраженную кожу, кипящие выпирающие вены разглаживались и исчезали.

Иволга, вцепившись в помятую железную ручку такого же помятого железного ведра всеми четырьмя пальцами и прижав их сверху большим кривым пальцем, набрала воды и поспешила вернуться в дом.

– Эй, милашка! – прямиком возле поваленного забора, Иволгу окликнула соседка. Это была рослая баба с грозным именем Хельга. Лицо у нее было сухое и немного притянутое к земле, свисающие брылы почти касались ее длинного и величественно задранного вверх подбородка, а маленький ротик с тонюсенькими губками, когда она говорила, раскрывался настолько узко и не широко, что казалось, слова в эту щелочку вылетают с молниеносной скоростью. Широкие плечи сковала сутулость и неблагодарный возраст. Достаточно маскулинные руки сжимали перепуганную курицу. Перья плешиво свисали с бойкой недоумевающей тушки, бестолковые глаза смотрели в разные стороны.

– Живность почти вся издохла на деревне. Забери несушку, последняя живая птица у меня осталась, да и выглядит она не плохо, кажись. На оперенье ты не смори, это у нее линька перед весной такая. Чувствует, родная Жаклин, приближение потепления. Старые перья давненько прохудились, а новые лезут, черти, как попало.

Тонкий жестяной прут, удерживающий наполненное водой ведро, давно сполз на кончики побелевших пальцев, больно пережимая их. Тогда Иволга опустила свою ношу к ветхому забору, расположив ведерко возле сквозного отверстия между трухлявыми досками, с тем намерением, чтобы позже забрать его с внутренней стороны дома. Освободив руки, она протянула их Хельге, которая с безумной радостью всунула в них больную несушку. Курица громко зарычала, и, собрав подслеповатые глаза вместе, одарила чужак недобрым взглядом. Однако, Иволга давно справлялась с подобными враждебными существами и, зажав, беспорядочно покрытые острыми перьевыми стержнями, крылья, понесла несушку в давно опустевшую клетку, где раньше резвились желтые пушистые цыплята.

Когда сын в страшных мытарствах покинул родную деревню, тлея надеждой обрести хорошую жизнь, хозяйство пошло на спад, зимой жили впроголодь. Раньше горевшая трудом Иволга, теперь постарела и перестала справляться в одиночку.

– Быстрей бы зажарить тебя, – ядовито брызнула слюной Иволга и, мотнув рыжей головой, чтобы убедиться, что ее слов никто не услышал, закрыла проволочной решеткой возможность для совершения куриного побега. Левый мутный монокуляр смотрел сквозь тонкую решетку на полосатого жучка, правый смотрел под бороздчатые трехпалые лапы, между которыми, в предчувствии сгущающихся грозовых туч, выплясывал дождевой червь. Глупое создание с утра успело снести яйцо, оно было чрезмерно большим для такой негабаритной курицы, а скорлупа имела темные пятнышки и непривычную вытянутую форму. Это должно было насторожить знающую деревенскую женщину, однако, голод преобладал над головой, и курица, и яйцо были немедленно отправлены на стол.

Начинало смеркаться, и полное солнце апельсиновой коркой стало неторопливо погружаться в покрытую рябью зеленоватую речку. Напротив покосившегося дома Иволги, величественным гигантом возвышался древний дуб. Изогнутые кольца, спрятанные внутри его несокрушимого ствола, насчитывали больше сотни лет. Необъятные ветки широко распластались вдоль темнеющего небесного полотна, а озорной ветер разносил по округе грузный шелест множества алебастровых листов. Из-под земли выступали длинные, изящно сплетенные между собой вековые корни, похожие то ли на извилистые арки, то ли на высокие скамьи. Год назад под этим самым занимательным дубом бегал Бенджамин, или просто Бенджи. Здоровенная свинья часто подкапывала корни у основания дерева своим шершавым и влажным рыльцем. Находя что-нибудь интересное в глубоко вырытой яме свинья громко и удовлетворенно хрюкала, смешно шевеля ноздрями перепачканными земельной крошкой. Бенджи съели прошлой зимой.

Теперь на шатком и немного заваленным на бок столе, так как одна его ножка была совсем немного короче всех остальных, вместо грязных копыт и завитого хвостика в остывших тарелках плавали мягкие суставные хрящики, общипанная куриная кожа и кусочки растопленного жира. Дров было мало и жара не хватило, чтобы все хорошенько проварилось, поэтому сама птица была тугой и мясо плохо отходило от костей, а в некоторых местах даже сохранялся красноватый оттенок. Не разжеванный кусок отколотой и, видимо, случайно попавшей в суп бедренной кости, при проглатывании порезал острым краем небные миндалины и плотно прошел по стенкам гортани. Иволга вскрикнула и поспешила избавиться от неприятного жжения слопав сырое яйцо. Она не могла ждать пока яйцо бы приготовилось, настолько сильно саднило в горле, да и к тому же поленья в дровяной печи уже истлели и пускали едва заметный дымок. Проковыряв погнутым гвоздем, который периодически вытаскивался ею из кривого дверного косяка, аккуратные дырочки с двух сторон, грубая женщина высосала прозрачное содержимое яйца и облизала немытую скорлупу, а затем, расколов скорлупу пополам проглотила оставшийся там желток, языком раздавливая его тонкую пленку.

«Птица-то домашняя», – размышляла Иволга, вытаскивая застрявшие куски еды между каменным налетом на прогнивших молярах.

С приходом первых стойких морозов запасы чурок быстро истощились. В этом году Иволгу будто бы преследовала неудача, и дерево попалось плохое, насквозь изъеденное термитами, и к тому же сырые летние месяца не давали ему как следует просохнуть, отчего заготовленные поленья начали гнить и рассыпаться. Сильная женщина, как было сказано раньше, отличалась несносностью и была настолько упряма, что перетаскала хорошую часть поленьев в дом всего за один вечер, а потом свалилась без ног от усталости. Несколько дней подряд она пролежала возле пыхтящей черным дымом дровяной печи. Женщина горела изнутри, температура ее тела постоянно повышалась, а в стакане воды отражалась жалкая раскрасневшаяся рожа. Непристойные пунцовые пятна обсыпали ее впалые щеки. Иволга в два глотка опустошила стеклянную тару, чтобы более не видеть этого безобразия. Заглушить распространяющийся недуг антибиотиками никак не получалось, болезнь продолжала распространяться, коварно забираясь внутрь легких.

Долгое время липкое и горячее легкое разрушалось, а изменения происходили незамеченными. Мелкие капилляры истончились и не выдерживали пульсирующего течения густой багровой патоки, растягивающей стенки сосудов все шире и шире, пока они не лопались и кровь не изливалась наружу. Красные кровяные тельца как бомбочки разрывали не плотную оболочку ломких сосудов и превращали их в синюшную расплывчатую массу. В легких появлялись пустотелые овалы, иногда они срастались воедино и приобретали более неопределенную вытянутую форму с запутанными изгибами и множеством тонких перемычек. Кислород перестал насыщать сжатый лабиринт левого легкое, которое теперь не могло полностью раскрыться. Усыпанная бактериями Коха пористая ткань органа пропиталась кровью, которая медленно вытекала в образованные полости, стянутые прочными перегородками. Вывернутое теплое легкое определенно имело бы еще и схожесть со швейцарским сыром.

Безответно писала Иволга своему сыну длинные письма – жаловалась на жизнь, но тут же сжигала залитые слезами письма, растрачивая последние сухие спички – нового почтового адреса она не знала. По ночам женщина утирала руками горькие слезы, а днем с ее лица не сходила улыбка, за которую ее и прозвали «огненным счастьем». Она была рыжая, неугомонная и веселая, и ей безумно нравилась жизнь с ароматом свежей травы, ярким палящим солнцем, беспощадной зимой.

После однократного стука, тихого и почти не слышного, Хельга ворвалась в дом к Иволге и стала ее во всем обвинять.

– Лежишь? – Прищурив ленивый глаз и принимая наступательную позу, упершись кулаками в валики живота, соседка затрясла обвисшими брылами как индюшка.

– Лежу, – послышалось в ответ.

– Мужиков на деревне выкосило, а я-то знаю, что ты их всех перезаражала. Некому лампочку ввернуть, да гвоздь в стену забить теперь-то, – негодовала соседка, подливая масло в огонь.

– Никто ко мне не ходит и никогда не ходил, – возмутилась Иволга лживым обвинениям.

– Курицу-то мою сожрала? Когда тебя болезнь изуродовала, ведь я-то в город с дохлыми птицами поехала, обследовать их собралась. Прислали мне потом важную бумагу, – из переднего засаленного кармана, с отстающей по боку строчкой ниток, обвинительница достала маленький листок, с четверть обычного. Документ отличала жирная синяя печать и короткое заключение: «Обнаружено инфицирование микобактериями туберкулеза».

Моментально живот стянуло так сильно, что невозможно было продохнуть, раньше податливый и дряблый, он стал твердым, излишне напряженным. Горячий желудочный сок быстро поднимался вверх, заполняя собой сдавленные кишки, пока горькая желчь не обожгла узкий рот. Отвратительная желтая слизь с алой примесью хлынула на пол. Иволга зашлась тяжелым затяжным кашлем, прикрывая обезображенное тревогой лицо орошенными кровью руками. В небольшой затхлой комнате, в которой находились две обозленные бабы, появились отголоски орехового запаха.

– Вот и получился сытный ужин, – не растерявшись заступалась за себя только что опустошенная женщина, – зачем же ты ко мне пришла, коли отравила, негодная? Прощение вымаливать не у меня будешь.

– Несчастная ты, милашка, – не унималась Хельга, скрещивая сильные руки на болтающихся плоских грудях, которые расползались по животу в поисках волосатой пупочной дырки. Некоторые старики приметили эту особенность, не свойственную обнаженному женскому телу.

«Мужичка», – ругались они, но довольствовались чем могли. Черная зависть копилась в душе ожесточенной бабенки и про больную несушку она знала наперед.

– Скоро подадут автобус, тебе на нем в городскую больницу надо ехать и покинуть нашу деревню на время, – заключила Хельга.

Под неуверенно ступающей ногой лопнула корочка льда, раздался глухой хруст. Иволга обернулась, но уже не увидела скрывшуюся в толпе соседку. Старенький автобус наполнился битком, маленькие колеса скрылись под гнилым железом, изъеденное ржавчиной брюхо щекотали намерзшие глыбы подтаявшего снега. Теплые испарения углекислого газа наполнили автобус, окна медленно запотевали, покрываясь мокрыми бархатными капельками. Иволга протерла затянувшееся испариной стекло. Поблескивая на ярком морозном солнце, водяные кристаллики стекали вниз тонкими струйками и по запястью, и по окну, и прятались за плотной черной резинкой оконной рамы.

Смяв крючковатый нос, растерянная женщина уткнулась в стекло и продолжила наблюдать за провожающей ее старухой Хельгой. Сквозь толстый стеклянный слой ее лицо сильно исказилось, и теперь сухие глубокие морщины превратились в провисающие дуги. Казалось, вся голова ее теперь была большой недоброжелательной улыбкой. По ту сторону переполненного тарахтящего агрегата наблюдала и сама Хельга, как обычно надменно высоко подняв голову с раздутыми ноздрями, из которых шел теплый пар. Веселые морщинки в уголках глаз приподнимали опущенные дьявольские веки, залитые светом узкие черные точки замерли в пугающей неподвижности.

Дребезжащий автобус взревел, и, с трудом сдвигаясь с места, поскакал по пупырчатой наледи в Рарктума-Север.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

СИНДРОМ АНЕМИИ

Палата с номером четыреста двадцать восемь осталась почти пустой, и Аддингтон впился колючими стеклянными глазами в черноволосую, зажатую между его взглядом и железными прутьями койки, Мариам.

– Раздевайся, – тон, с которым врач обратился к пациентке, показался ей весьма неуместным. Он уже несколько раз успел раздеть ее взглядом, – я должен знать, с чем имею дело, – продолжал он. Девушка у окна с нарастающим раздражением смотрела на происходящее.

Не ответив ни слова, бессильная, чтобы сопротивляться черноволосая Мариам начала снимать футболку, цепляясь за ее край несколько раз подряд, пока у нее не получилось крепко ухватится за материал. Организм пациентки был истощен и руки не слушались ее. Адам придвинул стул ближе, его ноги уперлись в железную раму кровати.

– Белье тоже снимай, иначе, я не смогу услышать хрипы, на которые ты беспрестанно жалуешься.

Мариам была в удобном, заношенном белье, что немного смутило ее, ведь она не рассчитывала на то, что его кто-нибудь увидит. Делать было нечего, минута раздумий, и она рассталась и с бельем. Повернув слегка опущенную в смущении голову, она постаралась отвлечься и подумать о том, что скоро будет дома и все это закончится. Врач медленно осмотрел пациентку, теперь он буквально снимал с нее кожу, рассматривая ребра. Его взгляд пугал, он был настолько проникающим, что казалось, Адам может оперировать даже без скальпеля.

– Я раздвину тебе ребра, расширитель встанет между четвертым и пятым ребром. Хорошо, если мне не придется удалять мешающее ребро, ты, ведь, наверно, хочешь, чтобы на тебя продолжали засматриваться мужчины, быть желанной?

Он опустил руки на бедра пациентки и приблизился насколько мог, остановившись в паре сантиметров от ее тонкой кожи. Жар его дыхания пробежал по ее шее и груди. Он высунул язык, и, посасывая как младенец пустышку, поочередно намочил слюной сначала левый, потом правый соски. От перепада температур соски затвердели и набухли.

– Прекрати! – Крикнула девушка из угла, ошеломленная таким поведением лечащего врача, – Мариам не виновата, я прошу тебя, оставь ее в покое. Тебе нужна я, и я это понимаю. Отпусти бедняжку, и я не стану сопротивляться.

– Я чувствую их, какие они твердые, – продолжал Адам, смотря исподлобья на униженную им девушку. Он видел и наслаждался, как из ее глаз проступили горькие слезы обиды, и знал, что она ничего с этим не может поделать.

– Мне нравится играть с такими как ты. Ведь после операции вы остаетесь благодарными.

– Как ты смеешь так говорить, – не унималась вторая свободная девушка.

Адам встал и прислонился к черноволосой Мариам, которая продолжала сидеть, оцепеневши от ужаса. Его член касался ее лица, и сквозь хирургические брюки она могла чувствовать его запах и запах засохших капель мочи. Он провел рукой по ее спине, слегка надавливая на нее, чтобы через брюки ощутить членом возбуждающее трение.

– Видишь с чем мне приходится работать. Ты не красивая. Ты очередное мясо, которое я буду резать, – он сильнее раздвинул ширинку и из нее выпал кончик твердого члена, прикрытый тонким бельевым хлопком.

– Пошла вон! – Крикнул врач напоследок разрыдавшейся девушке.

Он пошел закрывать дверь на хлипкую щеколду, однако, рычажок соскочил, и дверь осталась незапертой.

– Я не знала, что он наркоман, – хотела оправдаться Мариам.

– Сколько боли я перетерпел из-за твоей неспособности сказать мне правду в лицо, твоего слабого характера. Хочу, чтобы ты почувствовала мой гнев, который одолевал меня с того момента как я узнал, что больше тебе не нужен, что ты меня просто использовала. Хочу, чтобы ты почувствовала, как я буду засовывать и высовывать, и вновь засовывать свой член в тебя до водяных кровавых мозолей, а когда они заживут, я снова вернусь. Тебе некуда идти, твоя жизнь исключительно в моих руках, ты почувствуешь раскаяние и унижение, и до девочек я доберусь, сломаю им психику, сделаю их безвольными куклами, – пока он говорил, он держал в руках свой член, который только становился больше.

– Не трогай их, я тебя прошу, – Мариам спустила трусы на кафельный пол и облокотилась на изножье кровати, состоящее из металлических труб. Скрежет эхом засмеялся по гулким синим стенам палаты. Именно в это время за дверью и появилась молоденькая восемнадцатилетняя девчонка.

Палата с номером четыреста двадцать восемь, была последняя в списке дел мистера Аддингтона на сегодня. Надо сказать, что он вышел из палаты довольно опечаленный и грустный. Быстро и беззвучно он шел по свежевымытому полу в коридоре, по последней мокрой полосе, которая не успела просохнуть. Он заметил, как в конце коридора Этна, клубком свернувшаяся возле дальней стены, увидев, что он движется в ее направлении, попыталась быстро подняться с пола. Она опиралась поникшей головой о стену, сложив руки на согнутых коленях, и смотрела на лестничный пролет, там, в больших окнах, частично можно было увидеть, что происходит на улице. Окна выходили во внутренний двор, где иногда курили пациенты. Двор был не ухожен, ветви деревьев разрастались вширь, и тропинки были полностью засыпаны снегом. На такую нетронутую человеком природу смотреть было особенно приятно. Боковым зрением она заметила движение и повернула голову, к ней приближался Адам. Чтобы показать, что она сильная девушка, и ничто не в силах ее сломать, Этна поднялась и гордо выпрямилась, но никак не могла оторвать взгляд от колыхающихся на ветру крепких дубовых ветвей. Врач прошелестел мимо нее, словно растворившийся в воздухе злой дух.

На утро, после бессонной ночи, Этна была сильно обеспокоена и не успела заметить, как Котопахи уже копошился возле выхода, завершая образ дорогими духами. Она была полностью погружена в свои мысли, воспоминания, надолго запертые в графитовом кубе подсознания, одни за другими вырывались наружу.

Над городом пролетали темные январские дни, коридоры в больнице почти всегда пустовали. В ранние часы с восьми утра и до обеда больница словно оживала. Это был единственный отрезок времени, наполненный громоздким расписанием, в которое входила выдача таблеток, забор крови на анализы, скудный завтрак и другие исследования, назначаемые в зависимости от состояния здоровья, пребывающих в стационаре разномастных людей. Запоминать их было не сложно, многие лежали здесь месяцами, туберкулезное лечение продолжалось долгое время. Таблетки выдавала постовая медсестра, которая располагалась в конце длинного кафельного коридора, ближе к женским палатам. Она ежедневно прилежно записывала на клейких листочках фамилии пациентов и приклеивала их на стакан с соответствующими таблетками. Стаканчики располагались в небольшой коробке на стойке. Подходишь и сначала встречаешься с большими ярко-накрашенными лягушачьими глазами, а потом тянешь свой стакан. На красном стаканчике Этны большими буквами была безобразно выведена надпись: «БАРР». Внутри лежала горсть таблеток, без упаковки, только некоторые обозначения могли указывать на название таблеток. Врач, конечно же, говорил, какие таблетки были ей назначены, но в таком количестве названий сложно было запомнить больше двух неизвестных ей до этого препаратов.

Этна полюбила пить сладкий черный чай на завтрак, который дополнял скромный кусок черного хлеба, скудно смазанный маслом, но с довольно большим куском твердого сыра, а затем она медленно съедала предоставленную ей горсть таблеток, пока в кафельных коридорах раздавалось шорканье многочисленных тапочек.

Каждый день ее организм принимал 450 миллиграмм раствора «Рифампицина». В процедурном кабинете, после обеда, она два с половиной часа лежала с иглой в вене под капельницей, ненатурального красно-малинового цвета, а перед ней мельтешила медсестра, которую Этна успела невзлюбить за довольно короткий промежуток времени, проведенный в поисках ее хрупких вен. Легкость внешнего вида процедурной медсестры сказывалась и на отношении к выполняемой работе – неуместно высокие каблуки, которые нелепо приклеивались к мягкому линолеуму, словно нашептывали ей относиться к жизням вокруг нее также легко и, без стеснения, бездушно, позволяя ей сравнивать свои проблемы с их неблагополучным здоровьем. Но больше всего Этну раздражало в медсестре не ее глупость, а неумение воткнуть иглу в тонкие вены своей подопечной. После того как расковырянный посиневший червяк, наконец, принимал неуклюжую иголку, Этна начинала пятиминутный отсчет времени. В минуту она получала шестьдесят ядовитых капель лекарства, доставляемых сердечными сокращениями в каждое кровеносное ответвление. На ее позеленевшие руки с яркими синими и фиолетовыми инфильтратами нельзя было взглянуть без сожаления.