Равк

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ДВЕ СМЕРТИ

Киноварная краска стен на раннем рассвете разочаровывала приглушенными тонами. Матовое покрытие частично поглощало зарождавшиеся призменные блики тонких молодых солнечных лучей. Безмятежность и отсутствие какой-либо суетливости делали помещение пустым и мирным. В соседней комнате разразился живой разговор, породивший неугомонное разногласие между собеседниками, каждый из которых придерживался своего чрезвычайно важного мнения.

– Перестань грызть ложку, брекеты отвалятся, – серьезно настаивал Котопахи, вытаращив в притворной злобе узкие зрачки. Жесткие пластмассовые бусины могли бы и выпасть от такой деловитости, с какой было преподнесено предложение остановить свою разрушительную деятельность.

– Коли отвалятся, туда им и дорога, – засмеялась Этна. Широко улыбаясь, она провела скругленным ногтем по стальным перемычкам, которые заскрежетали в ответном движении.

– Похоже на лязг оков, ну скажем, кентервильского привидения? – Задалась вопросом девушка в задумчивости, представляя, как звучат мощные металлические цепи.

– Ты скоро сама станешь призраком, – печально обнажил правду Котопахи. Он хотел оставить мрачное мнение при себе, но не смог сдержаться.

Последний период длиной в несколько месяцев был тяжелым, общее состояние девушки было не стабильным. Предвестником постучавшей в дом беды явилось повышение температуры тела до субфебрильных значений.

«37.1»

Этна не чувствовала горячности тела, ее длинные руки были по-прежнему холодными, а молочная кожа становилась только бледнее. Разрушающийся эпителий приобретал неприятно мутный оттенок и становился шероховатым и сухим, напоминая рыбью чешую. Такие круглые хлопья, оставляющие белесый налет на материале одежды, успели образоваться на сутулых плечах, заостренных лопатках, небрежно выпирающих тазовых костях, огрубевших мозолистых пятках. В этих местах кожа была подвижная и никак не могла зажить, поэтому между чешуйками постоянно появлялись кровянистые трещины, которые при любом движении раздвигались и приносили невыносимую боль. Изначально поверхностные раны становились только глубже, и времени на их заживление требовалось уже гораздо больше.

Накопленная организмом прослойка сала быстро разрушалась, оставляя дряблую ссохшуюся кожу буквально висеть на костях. Высокая девушка превращалась в долговязую паучиху, при полном отсутствии жира верхние и нижние конечности казались отталкивающе длинными и угловатыми. Под истонченной кожей четко просвечивала голубая венозная сеточка. Маленькие россыпи синяков легко появлялись, но очень долго сходили, стоило Этне почесать руку, приложив немного больше усилий, чем обычно, и на ней могла образоваться целая куча фиолетовых точечек.

Как-то проснувшись, Этна почувствовала себя немного лучше, чем в последнее время. Она достала ртутный градусник и по истечении семи минут посмотрела на блестящую серебристую шкалу, на которой отражалась цифра «36.9». Снижение температуры тела не стало обнадеживающим фактором, с каждой новой минутой Котопахи продолжал угасать вместе с Этной. Сердце мужчины тяжелело, когда он видел с какой усталостью и одновременной невозмутимостью Этна борется с простыми повседневными делами. Он смотрел, как она задыхается после непродолжительного подъема по лестнице и складывается вопросительным знаком, чтобы перевести дух, как насильно кладет себе в рот и нехотя пережевывает разогретый ужин, как тихо кашляет в соседней комнате и шепчет, что все хорошо. Состояние Этны становилось хуже.

«38.9»

Принимать решения приходилось быстро и на холодную голову. Рост температуры холодной струей кипятка обдал Этну, сдирая с огрубевших стоп обожженные мозоли. Ее сознание прояснилось, в голове выстраивались столь нежеланные картины будущего и бесконечный страх, который преследовал ее в самые беспросветные ночи, снова оказаться в гнетущей атмосфере больницы. Этне пришлось заговорить первой.

– Прости, но больше нельзя тянуть с недугом, я держалась, сколько могла, но более это невыносимо, я сдаюсь. Собирайся, мы должны поехать на сдачу анализа крови. – Этна была переполнена решимости и жутко нервничала. Поры на ее ладонях раскрылись, и оттуда хлынула соленая вода, сколько она не пыталась ее вытереть об край рубашки, руки по-прежнему оставались влажными. Брюки, выполненные из искусственной кожи, упорно не пропускали воздух и прочно приклеивались к исхудавшим ногам. Сальные железы работали с невероятной силой, оставляя безобразные потемнения на хлопковом нижнем белье с внутренней части бедер. Этна стала более осмотрительно относиться к выбору трусиков, так как кружевные обычно были сшиты из синтетических материалов и нестерпимо натирали промежность, а хлопок позволял впитать лишнюю влагу.

– Сегодня у тебя это не получиться, насколько мне известно, чтобы получить корректный результат нужно сдавать кровь утром и на голодный желудок. Я слышу, как переваривается курица в твоем желудке. Брр-ррр-ррр, – поджимая голосовые связки, высоко и беспокойно ответил Котопахи.

– Действительно, тогда завтра, – с несказанным облегчением девушка выдохнула полную грудь воздуха. С осознанием того, что она останется в своем укрытии и безопасности, ее руки перестали дрожать и вновь стали сухими.

Всю ночь Этна не сомкнула ни глаза, в глубине синевы их радужки рушились киты ее мироздания, а сердце тревожилось, не находя покоя. Этна грустно взглянула на своего храпящего медведя и томно-гнетущая мысль, что он бросит ее там, в ледяной койке стационара совсем одну, завертелась в голове. Оторвав взъерошенные белоснежные кудри от подушки, и потягиваясь, она хотела коснуться тонкими пальцами знакомых и любимых предметов, расставленных по комнате. Коснуться позолоченного торшера, сплетенного из диагональных хрупких полосок, в пересечениях которых при включенном освещении образуются миллионы маленьких мрачно горящих ромбиков. Коснуться ветхой картины с изображением матери любимого ею мужчины в дымчатом готическом платье с глубоким вырезом, оформленном широкими кружевными воланами. Налипшие друг на друга позвоночные диски чинно растягивались и становились пластичными, а недостаток кислорода в душной спальне склонял к широким зевкам. Вдруг толстая мышца, проходящая вдоль по линии нижней челюсти, стала короткой и плотной, сковывая всякое непроизвольное движение головы и лица, от поворотов до того, чтобы просто закрыть рот. Челюсть одеревенела, а неприятное тянущее чувство под языком заставило Этну резко зажать рукой шею в том месте, где еще продолжало тянуть несколько минут, и застыть в неподвижности.

Общий анализ крови был получен в середине следующего дня. Котопахи взревел как настоящий медведь, покрасневшими глазами он заново пересматривал и перечитывал помятые и экономно оторванные по линейке, с торчащими бумажными волосками, результаты исследования. Заполненные скорым почерком врача биохимической лаборатории, фамилию которого невозможно было разобрать, с неправильно указанным полом пациентки, небрежные листочки не внушали доверия. Верифицированных отклонений, не попадающих в границы референсных интервалов в стандартном наборе показателей, которые определяли в больнице, было очень много, и все они были отмечены специальной звездочкой на затертом документе, требующей внимания.

Без промедления выслав полученный результат разбушевавшейся крови Этны ее отцу, раздосадованный мужчина знал наперед, что с ней происходит, но сохранял молчание. Огорченная светловолосая девушка легонько и несмело обняла Котопахи и пообещала скоро выздороветь, но коварный кашель застиг ее в самую неподходящую минуту. Теперь уже не она нежно обвивала мужчину тонкими слабыми кистями, а его грубые напряженные руки старались удержать ее трясущееся тело. Схватив с длинной напольной вешалки белое махровое полотенце, Этна прикрыла им рот в момент, когда мышцы снова начали сокращаться, выталкивая воздух и оставляя бурые следы мокроты. Котопахи посмотрел на любимую, но не мог поймать ее отстраненного взгляда, голова словно повисла на шее, а небесные глаза пугливо уставились в пол как при первой встрече, только теперь девушке было стыдно от осознания того, какую беду она навлекала на них обоих.

Из крана, носик которого кое-как дотягивался до ближнего края потрескавшейся раковины, потекла холодная ржавая вода. Будь сейчас не конец августа, вода, непременно, оказалась бы ледяной, а в руках неприятно скрипело накрахмаленное полотенце, на котором расползалось ярко-красное пятно подобно распускающемуся цветку мака. Когда в палату, выталкивая своим упитанным брюхом дверь, вошел грузный санитар, Иволга с тревогой рассматривала растекающееся пятно на прямоугольной тряпице. Она быстро спрятала испачканное полотенце за спину, не давая возможности медицинскому работнику его увидеть, предположив, что это вызовет много лишних обеспокоенных вопросов. Однако, санитар был равнодушен к тому, что происходило в четыреста двадцать восьмой палате, как и во всех остальных палатах, из которых ему приходилось забирать пациентов. Вот только он не сумел скрыть радость, увидев, что пациентка может передвигаться сама, и, оставив транспортировочный стол, с широкой улыбкой скрылся за дверью. Раздевшись, смущенная Иволга быстро легла под охлажденную наволочку и через пару минут поехала по цветным коридорам.

«Хирургический коридор» – то пространство и время, которые занимает транспортировка тела пациента от занятой им больничной койки до операционного блока. Иволга не в первый раз оказывалась на «колесах», той самой, перемещающейся под чутким руководством медицинских работников, железной тележке с тончайшей пенополиуретановой набивкой, и всякий раз в ее памяти, будто известковые фрески, запечатлевались узкие больничные коридоры. Каждый переход между отделениями сопровождался чувствительным подскоком на высоком порожке в дверном проеме, самый первый такой скачок, поскольку был, наверное, самым неожиданным, был и самым неприятным. Разогнавшийся санитар не успел ни привыкнуть к новым совсем невесомым антропометрическим показателям пациентки на каталке, ни притормозить перед знакомым ему препятствием, и расползающийся удар пришелся в шейный отдел позвоночника, щекоча копчик Иволги. Потолок был до безобразия скучен и состоял из больших ровных пластиковых клеток и таких же квадратных встроенных светодиодных ламп.

Ненадолго центром внимания Иволги стал неосторожный или по большей части неуклюжий санитар, который больше делал вид, что старается везти ее бережно, чем на самом деле волновался о насущном благополучии пациентки. Он был плотного, но достаточно рыхлого телосложения, а его медицинский костюм выглядел грязным от свежих пятен пота, сразу было видно, что и небольшие физические нагрузки давались ему тяжело. Очередной скачок – и зеленые стены эндоскопического отделения поменялись на бежевые стены рентгенологического отделения.

Безразличные лица с толикой презрения смотрели на громоздкого и потного санитара, располагающегося где-то в дальнем конце больно трясущейся каталки. Периодически вместо эмалированных стальных поручней он, в поисках ложа каталки, хватал пациентку за ноги. Однако, чтобы подняться немного повыше и избежать этих грубых прикосновений, сил у Иволги не осталось. На нее безразличные лица не смотрели совсем. Одни проходили мимо парами и важно разговаривали, другие молчали, безучастная женщина в лифте нажимала на нужные кнопки, студенты, смеющиеся как гиены, заметив больную, замолкали, высоко задирали головы врачи, но везде стоял не стихающий кашель.

Синие стены растворили все вокруг, повеяло холодом одиночества и парами смерти, такой эффект производил запах «Севорана» и настежь раскрытые форточки. Резким рывком каталка была остановлена, упершись правой стороной в стену, а это могло означать только то, что пациентка была доставлена в операционный блок.

Правая рука анестезиолога, сестра Джина, плавно вышла из открытых дверей операционной. Сейчас она была похожа на маленького универсального солдата в идеально выглаженном хирургическом халате с гладким фарфоровым лицом без единой морщинки и тени эмоций. Любое движение, которое производило ее тело, было безупречным, даже ее грудь при дыхании мерно колыхалась, повинуясь ритмичным ударам невидимого метронома. Ее тонкие руки протянули очередной информационный лист согласия и плотные тканевые бахилы, а строгий и такой же тонкий как кисти ее рук голос приказал: «Подписать и одеть». Джина проводила Иволгу до операционного стола и помогла ей забраться на него.

Операционная, как большая картонная коробка, оставленная в дальнем углу чердака за ненадобностью собранных в ней вещей, казалась такой же заброшенной и пустой. Это было внушающее своими размерами и высотой потолков помещение, в центре которого с интересом можно было рассматривать весь скопившийся хлам коробки, где среди старых потрескавшихся пластмассовых кукол порой встречались маленькие ценные копии ретро-автомобилей. То, что не требовало замены, не менялось годами. На каждой стене размещались часы, только одни из которых были электронными, старого образца. Двое других часов отличались несуразно большими минутными стрелками, почти не умещающимися на пожелтевшем циферблате. Операционные столы размещались вдоль стен и были разделены широким проходом в средине комнаты, проход этот имел плавный узор из диаметрально разных кругов и вензелей. Он добавлял немного домашнего тепла жестко-оголенной операционной. Керамическая плита, из которой было вымощено все напольное покрытие, была в сплошных сколах и царапинах.

Во главе первого операционного стола восседал худосочный старый анестезиолог и внимательно наблюдал за сигналами монитора пациента – человек видящий. Поодаль от стола, получив четкое распоряжение, действовала ассистирующая сестра – человек слушающий. В коротких перерывах между перечислением необходимых для выполнения срочной манипуляции инструментов, хирург рассуждал с коллегами о жизни и разрушенных туберкулезом судьбах, в этот момент никто не смел перечить его постаментам – человек глаголющий. Именно тогда Иволга взглянула на них и ощутила более тесную связь с родной деревенькой и противоестественность, выполняемых врачами действий. Второй операционный стол был свободен, а третий, на который ей не хватило роста, чтобы улечься самостоятельно, был предназначен для нее. Иволга впервые услышала свет. Оглушающий щелчок выключателя светодиодного хирургического светильника мгновенно ослепил ее. Над головой появился человек, который закрыл собой яркую лампу так, что вокруг него уже мягким светом расстилался божественный нимб.

– Сколько? – Вопрос Джины предназначался подошедшему врачу-анестезиологу, которому ближайшие часы предстояло провести в ее тесной компании.

– Один миллилитр «Промедола», сорок пять сотых миллиграмм «Атропина» и два кубика однопроцентного «Димедрола».

Медсестра как мотылек порхала вокруг операционного стола и задавала пациентке вопросы:

– Где вы сейчас находитесь? – Сильным толчком Иволгу перевернули нежные женские руки на правый бок и зафиксировали мягкими ремнями ноги выше колен.

– Были ли у вас аллергические реакции на какие-либо медицинские препараты? – Джина подошла справа и выдвинула встроенную в стол манжету. Она осторожно, но уверенно переложила на нее руку пациентки.

– Дорогая, считаем в обратном порядке от пяти до одного. Сейчас в руке вы можете ощутить неприятное покалывание, это лекарство, – по установленному внутривенному катетеру потекла холодная жидкость. В страхе Иволга возвела глаза вверх к потолку, яростно желая помолиться, и подумала о том, что на нем превосходно бы смотрелся канонический стеклянный витраж с прекрасными ликами святых и мучеников. Наркоз начал действовать, не успела она досчитать и до четырех.

Сиюминутным движением скальпеля Аддингтон произвел широкий боковой разрез, и, использовав костные кусачки Листона, извлек седьмое ребро. После того, как был обеспечен хороший доступ к внутренностям пациентки, он незамедлительно приступил к вскрытию плевральной полости. Удалению подлежала вся нижняя доля левого легкого.

Еще раз, взглянув на расположенный перед ним набор операционных инструментов для лобэктомии, затем взглянув на застывшую медсестру с огромными влажными глазами, он никак не мог понять, почему же он настолько равнодушен. Механические ранорасширители, кровоостанавливающие зажимы, пластинчатый ретрактор, остроконечные скальпели, хирургические пинцеты и иглы блестели и переливались холодной сталью. Засохшие кровяные корочки на использованных инструментов вызывали только апатию и умеренное раздражение.

Медленно обнажая хирургическим диссектором легочные сосуды и крупные вены, Аддингтон с некоторым оцепенением и трепетом прикоснулся к бьющемуся сосуду. От легкого нажима ткань сосуда разорвалась, усыпав кровавыми брызгами стоящих рядом врачей и медсестер. Кровь не останавливалась и была невероятно жидкой, а лица, обрызганные кровью, напоминали полотна абстрактной живописи. Аддингтон скукожился, почувствовав внеочередной сердечный импульс. Он оперся рукой на операционный стол и в тот момент, сестра Джина, заподозрив неладное, поспешила подхватить врача, став для него крепкой опорой, но хрупкие габариты не позволили бы ей справиться с такой ношей. Аддингтон сам устоял на ногах, прогоняя обеспокоенную медсестру. Ему стало стыдно оттого, что он почувствовал внутри себя и каким себя обнаружил. Маленький червь шевелился под сердцем, растягивая там выпуклый мешочек, подобный пупочной грыже, но сколько подобных образований скрывалось в нем точно было неизвестно. Ни смятения, ни тревоги не читалось в пустом лице молодого хирурга. Аддингтон почувствовал невероятное удовольствие от теплого прикосновения эритроцитов, лейкоцитов, тромбоцитов и плазмы, покидающих остывающее тело человека.

Под закрытыми веками скрывались широкие зрачки, которые больше никогда не увидят свежую мятую траву, сочные желтые одуванчики, нежное цветение сирени и черемухи, дребезг битого стекла, промелькнувшую тень железных ключей.

Посиневшего и в мокрых штанах, вероятно, самопроизвольно опустошившему свой мочевой пузырь, мужчину, везла карета скорой помощи с огромным красным крестом на капоте. Разгоняя столпившиеся на дороге машины пронизывающей ультразвуковой сиреной, она мчалась к зданию первой городской клинической больницы, где бригада врачей уже натягивала резиновые пальцы на обезжиренную санитайзером кожу рук.

Лицо Владислава, как и молодого врача, провалившего операцию, ничего не выражало, оно было наполнено устрашающей пустотой. Однако, зыбкая душевная пустота обоих хирургов была наполнена разным содержанием. Глаза были словно черные дыры, в которых скрывались волнение и тревога, горе и скорбь, а тонкая линия губ выражала спокойствие. Работа высасывала из него все жизненные соки, превращая в ворчливого тощего старика.

Три тощих мужика ворвались в смотровой кабинет. Два длинных санитара волоком несли молодого опрятного и такого же длинного мужчину, от которого шел настолько сильный алкогольный аромат, что рядом стоящим помощникам сворачивало кишки, и ничего не оставалось как наскоро хватать ртом воздух и зажимать нос свободной рукой. Когда его посадили на стул, Владислав приметил торчащую из левого уха головку автомобильного ключа, от которой на цепочке болтался брелок «Мерседес».

Посеребренный ключ плотно стоял в слуховом проходе и почти не сдвигался с места. Владислав посмотрел в глаза пациенту и попросил неотрывно глядеть на вытянутый перед ним вверх указательный палец врача, слегка отодвинутый влево от его головы. Стиснутые бешеные глаза при этом дергались, как будто бы мужчина следил за движущимся перед ним поездом, но кровотечения из уха не наблюдалось, наоборот, все было удивительно сухо. Тем не менее, накрепко застрявший в голове автомобильный ключ требовал срочного удаления хирургическим путем, и действовать нужно было немедленно.

Экстренно была сделана мультиспиральная компьютерная томография височных костей, на которой сразу стало понятно, что шейка ключа оказалась довольно длинной и прошла через барабанную полость, повредив среднее ухо и, возможно, внутреннее. Прямо к кончику ключа прилежал сигмовидный синус, степень поражения которого невозможно было оценить точно, и выявить, было ли там сквозное отверстие или только легкое прикосновение. В операционной все было готово, чтобы приступить к экстренному извлечению постороннего предмета. Страдальцу промыли желудок и ввели в наркоз. Не настолько самоуверенный как раньше, и уже не такой молодой, Владислав с осторожностью потянул тупой ключ в направлении обратном его внедрению, что стало его самой большой ошибкой. Мгновенно по извлечению металлического жала с уникальными проточками из ушного прохода забил фонтан почти черной крови. Хирург оцепенел и от охватившего его ужаса уже ничего сделать не мог. Сбежав из операционной, Владислав достал из отвисшего кармана телефон и с усилием обхватил его всеми пальцами правой руки, которые от долгого нахождения в неестественном положении остолбенели. Кровь заполняла между тем подносимые к уху почкообразные медицинские лотки, жизнь покидала отравленного спиртом и покалеченного мужчину.

– Асистолия, – вдруг крикнул анестезиолог. Это означало смерть.

«Пилик-к-к-к-пилик-к-к-к», – дрожал пластиковый кусок с виртуальными кнопками, разрываясь от текстовых сообщений с пометкой «срочно». На большом плоском прямоугольнике одно за другим всплывали красные уведомления, среди которых затерялись шесть пропущенных вызовов и двадцать четыре новых сообщения, обладающих невероятной важностью для их потенциального получателя.

Несколько строк в полученном результате анализа крови серьезно насторожили Владислава. Высокий уровень с-реактивного белка, достигающий тридцать три миллиграмма на литр, эритроциты стали оседать с опасной скоростью до пятидесяти миллиметров в час и невозможное количество тромбоцитов, число которых составило более шестисот сорока девяти тысяч на один микролитр крови, говорили о серьезных активных воспалительных процессах в организме.

Взмокшие пепельные волосы приставали к высокому лбу и под своей тяжестью стали немного длиннее. Руки плетьми висели вдоль сгорбившегося тела, пока он, молча, поволочил белые кроксы по пустому больничному коридору к выходу.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ПРИЗНАНИЕ

Владислав плелся по нескончаемому сужающемуся коридору, белые кроксы с каждым шагом приобретали гранитную тяжесть. Ремешок, который с момента покупки больничной обуви всегда был невесомым, стал нахально натирать пятки. И вдруг в еще более тяжелом размышлении, чем тапочки, превращающиеся в булыжники, врач, угнетенный последней неудачей в операционной и неожиданными известиями о плохом состоянии горячо любимой дочери, замер. В прошлый раз ему это стоило десяти годов жизни, он не только покрылся сединой, в конце концов, его темные волосы давно начинали покрываться пепельным налетом, но и ожесточился сердцем.

Центральный вход первой городской клинической больницы открывал свои двери в небольшой лесок с мощеной дорожкой, а так как двери были стеклянными, Владислав задумчиво смотрел на ранние опадающие осенние листья. Они, потеряв свою красоту, плашмя падали вниз, пропитанные каплями грязного дождя, и соединялись со своим грязным отражением в образовавшихся лужах. Желтые и оранжевые листочки как лепестки цветов, насыщенные и яркие, должны были поражать своим великолепием, но теперь Владислав видел их бледными и облезлыми, с прожженными на столь редко появляющемся, но не становящемся от этого менее ядовитом солнце пятнами.

В голове словно завязывались узлы из ниток нервных окончаний и поток мыслей в них навсегда останавливался. Свободных нитей для красочного полета воображения становилось все меньше. То, что люди называют надеждой, проскальзывало сквозь невидимые руки, которые не могли ее задержать. Становилось приторно обидно от того, что ловкие пальцы не могут поймать эту неуловимую надежду. Она как вода просачивается между теплыми и живыми пальцами, и как воздух не оставляет на них ни следа.