Равк

Цепляясь за быстро сменяющие друг друга идеи, и хорошие, и плохие, Владислав потихоньку лишался ума. Однако, добротные идеи не имели счастливого окончания для омраченного врача. И когда мысли выстроились в порядок, и решение было принято, он развернулся и помчался в направлении лаборатории клинического анализа, где располагалось хранилище донорской крови. Ноги по-прежнему продолжали с трудом отрываться от пола, белые стены и белый халат сливались в одно целое. Каждый день на протяжении тридцати двух лет Владислав приходил три лестничных пролета и совершал восемьдесят два шага до ординаторской, теперь он направлялся совершенно в другую сторону и не считал шагов. За долгую минуту раздумий, он смог отказаться от всего своего существования. Это было одним из самых легких решений в его жизни, полностью не обдуманным, но полностью оправданным.

Белые стены слились с синей краской, и сконцентрированный на высшей цели обезумевший врач почувствовал себя чужим в чужом отделении трансфузиологии. Рабочий день был еще не окончен и медицинские кабинеты были открыты и оставлены без должного присмотра. Никто не мог предположить, что в кабинет ворвется лишившийся рассудка врач и мечась между холодильными камерами начнет складывать себе под медицинский халат пластиковые пакеты с кровью. Именно таким и был неосторожный план Владислава. План был ужасен, а скорее его и вовсе не было, и сохранившейся частицей разума он это понимал. Важно было сохранять спокойствие и не внушать подозрения. Мимо проходили коллеги, и он с ними здоровался, некоторым успел пожать протянутую руку, но никому не улыбнулся. В основном постоянно уменьшающийся коридор, который становился все уже и уже, наполняли медсестры. Они передвигались между палатами с острыми шприцами и заряженными стойками для капельниц, на которых значились пластиковые баночки с физическим раствором, подготовленные для введения в прихотливые вены пациентам. Опытные дамы в шуршащих голубых накидках заранее прокололи бутыли иглой, чтобы при вытекании соленой жидкости они не скукожились. На некоторых стойках висели маленькие темно-алые пакетики, видимо, недавно покинувшие холодильник, по которым стекали оттаявшие водяные капли. Все это огромное множество медикаментов, одноразовых шприцов, стерильных спиртовых салфеток подлежало невероятно точному учету. Если какой-нибудь жаропонижающий парацетамол и мог затеряться где-то в глубине медицинского шкафчика, то, конечно, ампулы «Морфина» и «Промедола» были зафиксированы с точностью до единицы, а запасы крови с точностью до миллилитра. Рано или поздно пропажу обнаружат и найдут несостоявшегося вора.

Владислав не помнил, как оказался возле кабинета переливания крови, где и располагалось хранилище с желаемым, только позже его стало преследовать пронизывающее дыхание, доносящееся из холодильной камеры, откуда медсестра Лилия в своих точеных женственных ручках доставала загустевшую эритоцитарную массу. Глядя на то, с каким трепетом и осторожностью она действовала, Владислав вспомнил аккуратные и тонкие руки Геры, которыми та нежно гладила по ночам его отваливающуюся от многочасовых операций поясницу. Опомнившись, он успел подставить ногу под закрывающуюся металлическую дверь и проскочить в кабинет. Полы медицинского халата резко выдались вперед и после непродолжительного покачивания на догоняющем сквозняке, внахлест скрыли столбы белых рабочих штанин. Кроме того, что его могли поймать в любой момент совершения преступления, в самом кабинете могла находиться и другая медсестра. Владиславу сказочно повезло, и он остался наедине с мыслями и кровью.

Покинув хранилище, озирающийся врач тихо прикрыл за собой дверь, при этом электронный замок, установленный на двери, не издал характерного жужжания задвигающегося затвора. Тогда Владислав дернул за дверную ручку и дверь, на сколько могла легко открываться тяжелая титановая дверь, открылась. Замок был сломан, а это значит, что он мог бы оставаться еще более незаметным и подождать, когда в больнице установится тишина, но медсестра его точно видела, и к тому же, он – никогда не улыбающийся, при встрече с ней совершил грубую ошибку и улыбнулся. Теперь ему остается только гадать, заметила ли это скромное движение высохших губ сестра Лилия или нет.

Через центральный вход в первую городскую центральную больницу смело вошел Адам. Он двигался стремительно, быстро вспоминая каждый поворот в длинных пастельно-цветных коридорах. Эта скукота давила на него, и он не стал подавлять напросившийся зевок, не намереваясь его скрывать свободно болтающимися руками. Белые стены первого этажа были хуже всего – уж слишком безликие. Ровно шестнадцать лет назад он ушел из ординатуры оториноларингологического отделения, признавая его малоинтересным занятием. Адам провел кончиками пальцев по отталкивающе-белоснежной краске, представляя, как его уникальные отпечатки оставляют на ней невидимые кровавые следы, тянущиеся далеко позади него и медленно стекающие вниз по шероховатой поверхности стены. Следуя мимо смотрового кабинета, он почувствовал резкий запах и к нему вернулись частички неприятных воспоминаний. Из закрытой черепной бутыли с гулким выстрелом вылетела пробка, выплескивая лишь верхние капли протухшего содержимого. Память возвращала Адама к приходящим к нему раковым больным, которые казались ему отвратительными. Торчащая пластиковая трубка практически вываливалась из отверстия в трахеи, выталкиваемая разрастающейся опухолевой тканью. На шее расцветала красная цветная капуста. При бесполезных попытках запихать этот неповоротливый шланг обратно, гнилостный воздух со свистом вырывался наружу, а кровь плевками покрывала лицо, попадая в широко распахнутые глаза и открытый от напряжения рот. Торакальная хирургия прельщала Адама гораздо больше. От скверного мясного выскабливания его это не спасло, но появилась возможность заглядывать под простыню. Молодого хирурга, вскрывающего распавшиеся легкие, очень сильно интересовали пропитанные скверной истории неблагополучных клиентов, для которых туберкулезный диспансер стал не временным местом пребывания, а постоянным местом жительства. Они всегда возвращаются, но только с более тяжелой формой заболевания.

Адаму нужно было подготовиться к завтрашней операции, поэтому он уверенным шагом прямиком направился в отделение трансфузиологии. Мертвецкая синева стен казалась ему уже немного поинтересней, отделение имеющее свой феромон. Резко перед его картофельным носом открылась дверь. Она надвигалась на него с такой скоростью, что Адам впервые в жизни смог увидеть кончик своего загнутого носа одновременно двумя глазами, бегущими навстречу друг другу. Хирург успел отскочить от непредвиденного удара и увидел такое же испуганное неожиданной встречей выражение на лице Владислава. Внешний вид растерявшегося врача серьезно насторожил Адама. Он никогда не встречал такой необыкновенной ярости в затуманенном взгляде, который с трудом мог уловить, едва заметные движения рта искривили доброе лицо, опущенные уголки рта дергались, перебирая неслышные слова. Бабочка посередине губ была вывернута наизнанку и скрывала носогубную складку. Заинтересованный врачом Адам решил заговорить первым, чтобы прервать то неловкое молчание, которое образовалось между ними, хотя в первую секунду столкновения оба, казалось, готовы были закричать.

– Добрый день, Владислав, – начал говорить Адам, осторожно вовлекая врача в диалог.

Владислав неумело старался скрыть нахлынувшие на него эмоции. Он не мог поднять головы и сконцентрировать свой растерянный взгляд. Внутри размякшей черепушки разбегались потревоженные тараканы. Мысли заплетались, слова путались, предложения рассыпались. Завтра все узнают, что он украл донорскую кровь, потому что так глупо попался. Ведь можно было списать немножко крови на вымышленного пациента, и никто бы не догадался куда она исчезла. А может его поймают не завтра, а сегодня, если Адам побежит рассказывать об увиденном администрации больницы. «Его надо остановить», – думал Владислав, но он не мог медлить, дочь с каждым часом его отсутствия слабела. Он хотел бежать, бежать прочь и пусть его потом ждет расплата, это будет потом, потом…

– Что вы здесь делаете? – Из покосившегося рта вырвались первые слова.

– Меня пригласили как превосходного торакального хирурга ассистировать вашим коллегам, наверно, они думают, что я имею уникальный операционный опыт и могу быть чрезвыча-а-а-а-айно поле-е-е-е-езен, – Адам растягивал по привычке последние слова и продолжал внимательно наблюдать за собеседником. Теперь он отчетливо заметил, как из-под халата выпирали острые углы пластика, в котором могло находится только одно вещество – замороженная кровь.

– Я вернулся заполнить незаконченные истории болезни, потому что завтра меня здесь уже не будет, – опережая вопрос коллеги, поспешил оправдаться Владислав. Что имел ввиду врач, когда говорил о том, что его здесь уже не будет, он и сам не предполагал в действительности, но мысль о стремительно надвигающейся смерти его не покидала.

– Я помогу вам. Никто не знает сколько крови мне понадобится использовать. На операционный стол завтра ляжет тяжелый больной, но такое количество, которое выглядывает из-под вашего совсем не прозрачного халата, – с иронией подметил Адам, – не под силу списать и главному врачу вашей лечебницы. Давайте вернем часть, и, если вам понадобится больше, будем решать этот вопрос позже. Взамен моих услуг, я бы хотел обладать более подробными сведениями, знать, что ваши действия никому не навредят.

После не продолжительной паузы, понимая, что доктор продолжает мешкать и молчит, Адам, проявляя искренний интерес к сложившейся ситуации, в которой сейчас находился его бывший наставник и обстоятельствам, которые позволили в данную минуту ему почувствовать свое превосходство над ним, продолжал втираться в доверие, оперируя самыми добрыми воспоминаниями.

– Я и сейчас та самая вафля, – это короткое заключение заставило Владислава вернуться на двадцать лет назад, когда самоуверенный студент боялся резать трупные ткани животных, но с удовольствием ломал им кости. В столовой этот самый студент отделил «ребра» бельгийской вафли от внутренней мякиши, оставив ее на тарелке нетронутой. То, что напоминало внутренний корсет он разламывал узловатыми пальцами и запихивал в рот не прожевывая, пока пустота внутри огромного рта не скрылась под выпечкой. Это въелось врачу в память, и он вспомнил, что у него нет причин не доверять стоящему перед ним молодому хирургу.

– Вафля, – в растягивающейся улыбке повторил врач, однако, улыбка быстро вновь сменилась настороженностью. Владислав сурово свел брови и попросил Адама сопроводить его.

Чтобы никто не смог проследить в каком направлении, покинув лечебное учреждение, скроется коварный врач со своей ценной добычей, лучшее что Владислав смог придумать, так это оставить свой автомобиль на парковке больницы и немедленно уехать на общественном транспорте. В переполненном автобусе он будет не заметен. Такими мыслями он поделился с молодым хирургом, на что тот категорично затряс головой. Прикрученная железными болтами большая голова прочно сидела на крепких плечах и была заполнена хладнокровием и уверенностью.

– Дождемся темноты и тогда поедем. Думаю, несколько пакетов можно будет примотать к вашему телу скотчем, Владислав. Они довольно плоские и кровь равномерно растечется по ним, – начал рассуждать удивленный хирург, который никак не мог понять недальновидность принимаемых врачом решений.

Примечания