Зорка Венера

Анна Петровна

Она не возвращалась в квартиру дочери, некогда было. Но сказанное в запальчивости Кирой ее задело так, что Анна Петровна не могла успокоиться. Шла по улице и спрашивала саму себя: ну как, когда наши дети стали думать, что мы сделали все не так? Где мы не рассказали, не объяснили простые вещи? Простые, да. Элементарные принципы человеческого бытия… Эти горькие мысли не давали покоя.

Что знали о той, Великой Отечественной, они, мальчишки и девчонки 1960–1970-х? Да не так уж и много. Перед Днем Победы обязательно в класс приходили ветераны, увлекательно рассказывали о войне, и детям казалось, что это какое-то нескончаемое приключение. Романтика! Десанты, разведчики, партизаны, подпольщики и диверсанты. Обратная сторона всей этой тяжелой военной работы была от них скрыта. Казалось, что уже и сами ветераны помнили только победные марши и забыли про кровь, пот и грязь окопной боевой жизни. Или их так просили рассказывать: дети все же, ну зачем их сейчас шокировать этой вашей правдой, ведь они такое больше никогда не увидят. А они увлеченно играли в «Зарницу», маршировали и кричали речевки, зачитывались книгами о войне, обожали фильмы, которые, за редким исключением, и правда были больше приключенческими и далекими от действительности. Больше о войне им знать и не хотелось. Это же давно было. И никогда больше… Фашизм мы победили на всей планете. Уверены были.

И Анна Петровна, как и многие ее сверстники, сокрушалась, что с распадом страны ушло в прошлое и патриотическое воспитание, пусть даже такое однобокое, больше идеологическое, чем действительно полезное и действенное. А если завтра война? Смогут ли нынешние молодые отстоять свою страну, не получив этой патриотической прививки, относясь ко всему родному с пренебрежением, посматривая на Запад, подражая всему заграничному, а то и вовсе переезжая туда?

Она не могла ответить на этот вопрос. Но иллюзий на этот счет не строила. Правда, был Афганистан, какая-то странная чужая война. Потом Чечня… Но воевавшие там вышли все же из того же, советского племени пионеров и комсомольцев. Значит, вся эта «дешевая пропаганда», как пренебрежительно называли ее в либеральных СМИ, свою роль сыграла. И лучше так, чем совсем никак. Лучше!

О том, что случилось с семьей ее мамы, жившей до войны в украинском селе, она и сама узнала много позже. Мама рассказала ей все, когда Аня была взрослой. Аня уже училась в университете на филфаке, пробовала писать, начала публиковаться в студенческой газете.

Сначала не могла поверить: мама, как, свои? Это были свои же, украинцы? Мама тогда сказала: «Аня. Ничего не записывай. Все запомни. Когда-нибудь ты поймешь, что я рассказала тебе правду. Я очень боюсь, но когда-то эта бомба под нашим боком рванет».

Она тогда рассмеялась: «Мам, ты что? Украина?» Любимая, родная, где такие милые хатки с мальвами в палисадниках, где добрые, сердечные люди, односельчане отца, куда каждое лето Аню отправляли к бабушке на каникулы? Разве может быть какая-то угроза от соседского Толика или его «тато» дядьки Сашка, приносившего им свежевыловленную в речке Раставичке рыбу и Анечке целую миску лесной земляники? Да такого не могло быть никогда, ерунда какая-то! «Какая бомба, выдумки это, мам!»

Анна Петровна тяжело вздохнула, поправила стоявшую на столе фотографию мамы. Ну что сказать… Что-то ты знала такое, мамочка моя дорогая, что-то ты понимала больше, чем мы все, замершие в своем неведении и неверии, как в анабиозе. Зато сейчас… Проснулись. Да, она, все же тайно записавшая мамин рассказ в тетрадь и хранившая ее в старом школьном портфеле, даже она не сразу поверила в происходящее.

Она очень хорошо помнила конец 2013 года, когда вся эта беда подступила к ее родной Украине и страна не устояла на краю той пропасти, в которую ее так толкали. Рухнула. И погребла под своими обломками тысячи людей. Как ей было тогда страшно! Она не могла скрыть ни своего страха, ни слез. И только повторяла: все. Это конец. Конец.

«Брось, мама, ну какой конец, – отмахивалась дочь, которая в то время как раз разводилась с мужем и ей было не до вселенских проблем, свои бы решить. – Выдумываешь тоже. Перебесятся, все, как и раньше будет». Нет, Танюша, не будет. Уже никогда не будет. Правда, когда началась СВО, Татьяна стала помогать собирать продукты, носки, белье и посерьезней снаряжение, плели сети в храме, куда они ходили всей семьей. Присылала своих учеников-волонтеров в приют, который строили при храме как прибежище для женщин с детьми, попавших в сложную ситуацию. Теперь он выполнял другие функции.

Здесь поселили беженцев. Да таких же, собственно, женщин с детьми. И ситуация их жизненная была не просто не самой легкой, а поистине чудовищной. Но Анне Петровне, которую уговорили после ухода на пенсию заняться обустройством быта здешних жильцов, все же казалось: до молодых так до конца и не дошло, что на самом деле случилось. И вот еще теперь Кира…

«Чего мы на эту Украину поперлись?» – брошенная внучкой фраза больно резанула. Говорить сейчас Кире, что это русская земля, что там гибнут такие же русские люди, дети, было бесполезно. Мозги умной нормальной девчонки сегодня затуманены «грустными» новостями о том, что из картины ее привычного мира вдруг кто-то стер знакомые с детства предметы, что привычный мир рухнул, и надеяться на то, что все будет по-прежнему, не приходится.

Она потерла лоб. Но надо же что-то делать. Так не должно быть! Это же их умница Кира. Это ее любимая внучка, которую назвали в честь деда, ее мужа Кирилла Дмитриевича, участника ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, рано ушедшего из жизни и внучку не увидевшего. Это их Кира, которая тогда, четыре года назад, побледнела, застыла перед памятником в Хатыни и так стояла, как вкопанная, и потом они с Зоей никак не могли вывести ее из ступора.

Кто-то потер ее виски чем-то пахучим, дали воды. Кира вроде ожила, щеки порозовели. Но потом стала просто плакать. И чем ее отпаивать на этот раз, они не знали. Анна Петровна просто прижала внучку к себе и качала как маленькую. Как она себя потом ругала! Наверное, рано слишком все это было на голову ребенку обрушивать. Потому и остерегалась рассказывать, что произошло с ее семьей, с ее маленькой мамой в 1943-м в украинском селе. Что же случилось сейчас? Почему булка с непонятным куском картонной котлеты и очередная шмотка с лейблом вдруг заслонили человеческое?

Анна Петровна тяжело опустилась на диван. На кухне выкипал бульон, но она про него забыла. Не хотела рассказывать внучке об этом, думала, что маленькая еще, мол, пусть подрастет. А она вот и выросла, двадцать три почти, на втором курсе мединститута. «Чего мы на эту Украину поперлись…» Анна Петровна встала, решительно выдвинула ящик комода и вынула оттуда простую картонную папку.

С минуту смотрела на нее, не решаясь открыть, потом медленно распустила завязки. Давно она не видела эти документы. В висках застучало, сердце подпрыгнуло и зависло где-то у горла. Нет, Кира не должна это читать, девочка совсем. Стоп. Так, может, вот то, что мы их бережем, как новогодние стеклянные игрушки, заворачивая в вату, и привело к такому результату? И они теперь думают только о том, что будет с их комфортной жизнью, а не о том… Не о тех людях, которые восемь лет живут под обстрелами.

Она тяжело вздохнула, еще раз провела по папке ладонью и решительно засунула ее в сумку. Потом набрала номер дочери.

– Таня, у нас новая партия беженцев прибыла, а мне нужно Кире папку передать, она просила, какой-то доклад, что ли, ей задали написать. Я заеду к тебе в школу, ты ко мне выйди, папку эту забери. Только не забудь Кире отдать, вдруг ей срочно!

Анна Петровна вышла из дома и быстро зашагала в сторону остановки. Нет, она все правильно решила. Это нужно сделать именно сейчас. Иначе будет совсем поздно.

Родовые корни Анны Петровны уходили далеко в глубь веков. Ее польские и казацкие предки пересеклись где-то на просторах Великого княжества Литовского, с тех пор ветви рода здорово разрослись, древо, которое она пыталась создавать, расширялось, обнаружились потомки, о существовании которых она не подозревала. Работа эта была очень интересной, она захватила Анну Петровну так, что та стала подумывать, не написать ли книгу.

Но времени на все не хватало. А самое главное, была еще одна книга… Лежала она в черновиках, лежала давно, и Анна Петровна боялась к ней возвращаться. И вообще, не понимала, за свое ли дело взялась и выдержит ли, доведет ли начатое до конца.

В папке были те самые воспоминания ее матери, жившей и работавшей в середине прошлого века на Западной Украине, те, что Аня тайком записывала в тетрадь, боясь забыть. А еще копии некоторых документов, найденных в сети и в архивах.

Анна Петровна часто ездила в Киев к двоюродным сестрам. Они крепко дружили, еще с детства, собираясь летом у бабушки, матери отца, в селе на Украине. Маминых родителей не было в живых, подробностей их смерти Аня тогда не знала, мама отвечала просто: болели, умерли рано. Отец с фронта вернулся раненый, мама надорвалась на работе в тылу во время войны. Ане этих сведений было достаточно. Но оказалось, что все было намного хуже. Настолько хуже, что Аня, узнав правду, не сразу в это поверила. Только много позже она поняла, что это не выдумки.

Когда рано утром 24 февраля Анна Петровна увидела сообщение в сетях о начале СВО, в ленте появились слова «обстрел, бомбежка», у нее сначала перехватило дыхание, а потом началась настоящая истерика. Она металась по своей квартире, хватала зачем-то какие-то вещи, пробовала звонить в Киев сестрам, приговаривая: «Это все ненадолго, это все быстро закончится, этого просто не может быть. Не должно быть… Как же так!» Дозвониться не получилось. Сидела, тупо глядя сквозь застилавшие глаза слезы на экран телефона, и не видела, что пишут информагентства, с пулеметной скоростью менявшие новости в своих каналах.

Прошло три недели с начала СВО, ей никто не звонил, и она сама не связывалась с родными. Не знала, что им говорить. Во «ВКонтакте» у Анны Петровны была в друзьях ее племянница Настя, внучка умершего двоюродного брата, жившего в Киеве. Настя ничего не писала, ни о чем не спрашивала все это время.

И вдруг Анна Петровна увидела во «ВКонтакте» сообщение от Насти. Обрадовалась. Та, не поздоровавшись, задавала вопрос, в котором уже изначально чувствовалось ее отношение к происходящему: «Ну и что вы обо всем этом думаете?»

Анна Петровна постаралась вежливо, но твердо обозначить свою позицию. Набрала в мессенджере: «Настя, ваш президент повел себя безобразно, он не выполнил ни одного предвыборного обещания, он не просто не остановил обстрелы донбасских городов, а увеличил их. А ведь громко заявлял во время своей предвыборной кампании, что для него главное – жизни людей, что он будет договариваться хоть с чертом лысым, но не допустит войны. Убедительно так говорил, я поверила. И не только я, получается. Вы все ему поверили. А что на деле? Не просто всех обманул, так еще и недоговороспособным оказался, если тебе известно это слово».

Настя пошла в наступление, бросила пару резких обвинений и прислала какое-то видео, слепленное из кусков: искаженное лицо российского президента, горящие дома, взрывы, раненые люди… Анна Петровна усмехнулась, ответила: «Ну надо же, увидели! А что ж вы восемь лет не замечали, как ваши вояки убивали людей в собственной стране?» Отправила ей ссылку на передачу известного режиссера, в которой он на протяжении всех этих лет разоблачал нацистскую сущность киевского режима. На что получила ответ: «Зачем нам бомбить Донецк? Это же наш город!»

Так Анна Петровна узнала, что Донецк и Луганск бомбила Россия. И беженцев убивала. А беженцы из восточных регионов бегут только на Западную Украину, несмотря на то, что там им не рады и там они «ватники», «колорады», «террористы» и «сепары». Толпы людей, ринувшихся в Россию, – это фейк, российская пропаганда. Разорванные на части тела детей и взрослых – постановочные кадры. А на самом деле жители областей Украины, освобожденных от русских, радостно встречают своих освободителей. Наемников из Европы и Америки придумали российские СМИ.

Анна Петровна не выдержала. «Настя, стоп! Вы там что, действительно не понимаете, что у вас нацисты у власти?! Что все эти годы страну готовили к тому, чтобы пустить ее под нож, только бы с ее помощью уничтожить Россию?! О какой независимости вы все говорите? Украина насквозь пропитана лицемерием и страхом! Да откройте глаза, наконец! Вас используют, а потом выкинут, как разодранную тряпку. Тогда, может, и поймете, да только поздно будет!»

Ответ пришел незамедлительно: «Никакого нацизма у нас нет. Факельные шествия с портретами Бандеры? Ачотакова, он боролся за свободу Украины!»

«Настя, девочка моя, опомнись! За какую свободу?! Откройте историю, написанную не политическими конъюнктурщиками, а адекватными историками! Да казаки ваши всю жизнь жили по принципу „моя хата с краю“. И не одно столетие. Все эти казацкие восстания против Речи Посполитой – это не стремление к свободе и независимости. Казаки вовсе не хотели освобождения Малороссии из-под власти короля и шляхты: просто они сами хотели стать шляхтой. Государство Польша запорожцев полностью устраивало – не устраивало их только собственное место в нем. Они требовали увеличить реестр и признать за ними шляхетские права».

«Вы все врете сейчас! И я не ваша девочка! Россия – кровожадный агрессор и злобный террорист. А в украинских учебниках написана вся правда. Россия терзала весь мир и мешала жить нормальным людям. И вообще, человек произошел не от обезьяны, а от украинцев, а Россия пользуется плодами украинской цивилизации. И русский язык – это искореженный украинский в смеси с татарским. И да, Украина выиграла все войны, всегда побеждала Россию и…»

Анна Петровна смотрела на строчки в мессенджере, и они расплывались у нее перед глазами. Она понимала, что писать еще что-то, объяснять этой двадцатилетней девочке абсолютно бесполезно. Годы зомбирования сделали свое дело. Она тяжело вздохнула, хотела было написать в ответ, что она жалеет их всех, настолько замороченных многолетней целенаправленной пропагандой, что отличать черное от белого, доброе от злого они теперь не в состоянии, но не стала. Поняла, что здесь уже она ей ничем не поможет.

Горечь затопила ее сердце. Она то вскипала ненавистью к тем, кто довел соседнюю страну и людей до расчеловечивания, то застывала ледяной крошкой опустошения и непонимания.

– Аня, пойдем, они приехали! – в дверь ее кабинета заглянула сотрудница.

Анна Петровна подняла голову от бумаг, над которыми корпела уже битый час, составляя отчет для епархии по приюту. Она отложила в сторону исписанные страницы, встала, зачем-то поправила волосы. Руки дрожали, она это отметила как-то вскользь. И вышла, осторожно прикрыв дверь.

Во двор приюта въезжал автобус. За ним другой. В окнах она увидела лица людей, которые напряженно всматривались в группу стоящих на крыльце сотрудников. Никто не улыбался. Даже дети. Они прилипли к стеклу и молча смотрели, не издавая ни звука. «Привыкли», – так же бесстрастно констатировала Анна Петровна.

Первый автобус затормозил у крыльца. Двери открылись. Но никто не выходил. Директор приюта Анатолий Васильевич запрыгнул на подножку, прошел внутрь. Люди сидели и чего-то ждали.

– Здравствуйте! – произнес он, пожалуй, излишне бодрым голосом. – Добро пожаловать в Россию, в наш чудесный старинный город, где вы, я уверен…

Он не договорил. Страшно закричала, забилась женщина в первом ряду. Сидевший рядом с ней подросток пытался ее удержать, обнимал, что-то шепча на ухо.

– Катя, прекрати! – вдруг прозвучал откуда-то с задних рядов твердый голос.

И женщина действительно замолчала, как-то сникла и только тихо всхлипывала. Мальчик помог ей подняться. Закинул за спину свой рюкзачок и повел к выходу. Анатолий Васильевич попятился, уступая им дорогу, спрыгнул на землю, протянул руку, чтобы помочь женщине выйти. И замер, будто его пригвоздили к месту. Одна сторона лица женщины была обожжена, из-под косынки выбивались абсолютно белые волосы. Одета в домашний халат. На ногах тапочки.

Люди стали потихоньку выходить. Из второго автобуса выгрузилось целое цыганское семейство со всем домашним скарбом. Из большого ящика донеслось кудахтанье.

– А это у вас что? – спросила изумленная Анна Петровна.

– Как что? Куры наши. Утки, вот. Спасли. Успели! – гордо ответил пожилой, когда-то черноволосый смуглый мужчина в странных шароварах, как из театрального реквизита. – Ну не бросать же живую тварь было, а, драгоценная?

Анна Петровна не нашла, что ответить, и только беспомощно посмотрела на директора. Тот махнул рукой, мол, потом разберемся, пусть выгружаются.

Женщины-сотрудницы тайком утирали глаза, глядя на этих людей. Последней из автобуса вышла худенькая девочка в огромном мужском пиджаке чуть ли не в пол. Она прижимала к груди футляр от скрипки.

Анну Петровну кто-то будто толкнул, она подошла к девочке, обняла за плечи.

– А твои вещи где?

– Здесь, – девочка показала футляр. – Там… скрипка. И дневник. Был…

– Потеряла?

– Нет. Подарила. Ангелу…

«Посттравматическое расстройство», – подумала Анна Петровна.

– А ты с кем? Есть у тебя родные? – Девочка помотала головой и закрыла глаза. Анна Петровна прижала девочку к себе. Осторожно отвела от лица прядку волос, которая издалека показалась ей просто светлой. Прядка была седой.

– Как тебя зовут?

– Аня.

Поселили беженцев на третьем этаже. Через несколько дней к Анне Петровне подошел один из приехавших цыган, сказал, что зовут его Сергей. Он долго мялся, словно не решаясь что-то попросить. И все же выдал:

– Я так люблю голубей, я без них жить не могу. У меня было много голубей, пришлось их там всех оставить. Вчера позвонили, сказали, что все погибли. Я без них не могу. Не сплю, не ем, а если сплю, то их вижу. Двести шестьдесят было до войны. Люди говорят – на бульон их, есть нечего. Какой бульон? Поднимутся вверх и стоят такими точечками, по два-три часа летают. Рассаживал, выводил. С пулемета вэсэушники по ним стреляли. Я уезжал на заработки, раздал. Пришел – голубь прилетел. Два года меня не было. Я своих голубей знаю, где-то увижу, знаю, что это мой голубь.

Анна Петровна сочувственно покачала головой:

– Вы простите, но я ничем не могу вам помочь, как бы ни хотела. Голубей, боюсь, нам здесь держать негде. Да и не разрешат…

Сергей постоял молча. В глазах его блеснули слезы. Потом он понуро повернулся и вышел. Жаль его, конечно. Но где они разместят здесь этих голубей?! Есть у них живой уголок, клетки для попугайчиков, но ведь голубям нужны совсем другие клетки, а еще лучше – просторные голубятни. Она вздохнула и снова углубилась в бумаги.

Прошло дня три. Не успела Анна Петровна прийти на работу, как к ней в кабинет вошла взволнованная сотрудница.

– Выручайте, наш цыган купил пять голубей, посадил их в ящик и засунул под кровать. Они там «гуль-гуль», он откроет, посмотрит, закроет. Часами сидит.

Анна Петровна поднялась на третий этаж, нашла комнату цыган, постучалась и вошла. Сергей сидел над открытым ящиком, в котором, и правда, мирно гулили сизари. Он испуганно вздрогнул, попытался запихнуть ящик под кровать. Анна Петровна вздохнула.

– Ну, пошли. И голубей своих возьми. – Они спустились в живой уголок, попугайчиков пересадили в клетку поменьше, а сизарей в ту, что попросторней.

– Я таких чистых душой людей давно не встречала, – рассказывала Анна Петровна потом дочери. – Он неграмотный совершенно, ни читать, ни писать не может, в школу не ходил. Руки золотые, жена, четверо детей, еще его мать. Прошла неделя. Прихожу – у него уже десять голубей. Голуби красивенные, голову запрокидывают, с павлиньими хвостами. Он сидит, не сводит с них глаз. Спасибо, мать, говорит. Каждый день приходит, смотрит на них.

– Насколько люди хватаются за любую частичку, напоминающую о доме, – вздохнула Татьяна.

– Мы уже думали, как дальше с этими голубями быть, их же выпускать нужно. Решили, что отдадим ему тот небольшой сарайчик, что во дворе у нас. Все равно там уже куры их живут.

Кира

Папку Кира на следующий день переложила на полку с книгами, а потом и вовсе забыла о ней: столько дел навалилось. Бабушка не появлялась, и Кира выкинула из головы весь этот разговор с ней. Она ездила на занятия, встречалась с друзьями, ходила в ночные клубы. Жизнь никак не изменилась.

Где-то там, далеко, что-то происходило, кто-то умирал, об этом постоянно писали в «телеге», но Кира гнала от себя грустные мысли, у мамы ничего не спрашивала, а та тоже избегала этой темы. Все словно замерло, погрузилось в анабиоз. Ну а что мы можем сделать, не на фронт же идти?

В конце семестра на паре по истории в аудиторию неожиданно вошел заместитель декана.

– Молодые люди, у меня для вас отличные новости! – Он обвел взглядом будущих врачей. – В стране объявлен Всероссийский конкурс студенческих проектов, награда победителям очень серьезная – грант на реализацию проекта и поездка в молодежный центр «Альтаир» на учебу для молодых предпринимателей. Номинаций несколько, есть и для практических разработок, есть и теоретические. Для теоретиков – издание сборника с исследованиями. Так что дерзайте. Удачи!

Он положил на стол преподавателя какие-то листочки и вышел. Все ждали, что будет дальше.

– А подробности? – не удержавшись, спросил Стас по прозвищу Хирург. В вуз он поступил по результатам Пироговской олимпиады. О хирургии мечтал с детства. Родители были врачами, и он с детства жил в ординаторской больницы, где они работали. Стас буквально грыз гранит науки с упорством человека, которому не все дается легко, но от поставленной цели он не отступит ни при каких обстоятельствах. И уже давно он придумывал какой-то новый бионический суперпротез. Наверное, тоже решил в конкурсе поучаствовать с этим проектом.

Преподаватель взял листки, просмотрел.

– Подробности здесь. Но можно и на сайт зайти. Он повернулся к доске и написал название портала.

Потом отряхнул руки от мела и сказал:

– А вам, Савельева, я бы рекомендовал писать работу по истории. Но связанную с медициной. Вы же, кажется, были в музее Аушвица?

Кира, услышав свою фамилию, удивленно пожала плечами.

– Я? Да, я была, рассказала об этом всем.

– Ну вот, поищите в интернете что-нибудь на тему «Эксперименты нацистов над людьми». У вас наверняка и эксклюзивная информация имеется.

– Книги привезла, да. Но еще не читала, если честно.

Кира уже принимала участие в нескольких конкурсах, занимала призовые места. Она с гордостью несла портрет прадеда на шествии «Бессмертного полка», писала сочинения о войне. Когда стала победителем регионального этапа конкурса «Правнуки Победы», ее учитель по истории чуть не сошел с ума от радости и пообещал пятерку до окончания школы.