Зорка Венера

Кира продолжила свои проекты и в институте, еще и записалась в клуб реконструкторов. Иногда думала, что, если б не медицина, которой увлеклась еще в школе, она бы стала историком. Поэтому сказала:

– Ну если вы так просите, Павел Николаевич…

– Ой, а мне можно с тобой? – спросила Маша. Она уже вернулась на свое место рядом с Кирой через пару дней после ссоры как ни в чем не бывало. – Тёма, и ты давай с нами! – предложила она Артему и наступила Кире на ногу.

– Что ж, соавторство, насколько я понял из положения, не возбраняется, – ответил историк.

Артем подозрительно посмотрел на Машу, потом на Киру и кивнул. Кира быстро черкнула в тетради: «Спасибо!» и придвинула ее Маше. Та прочитала, сухо улыбнулась.

Кира не представляла, с чего им начать. Нужно составить план, продумать текст, свои впечатления добавить. Да, она помнила рассказы пани Марии, будто это было вчера. Они привезли из поездки в Польшу книги и альманахи, которые выпускались в музее, в том числе и на такую тему. Но не читала. Жутковато было.

Вернувшись домой, Кира стала искать на книжной полке эту литературу. Ого, много всего! Как они с бабушкой это везли? Даже диски. На английском, на польском… На русском всего один журнал. Ну ничего, вот она и переведет эти сведения, о которых мало кому сегодня в России известно. С польского бабушка поможет. С английского… Артем.

Кира стала вытаскивать книги, зацепила косо лежавшую папку, она упала на пол, раскрылась, и оттуда выпали листы с напечатанным текстом, старая тетрадь. Это же папка, которую ей оставила бабушка несколько месяцев назад! Кира про нее и не вспомнила. Сейчас соберет все, а потом когда-нибудь посмотрит. Когда время будет. Бабушка ничего не спрашивает, ну, значит, и сама забыла. Один листок отлетел к двери, она подняла его, машинально пробежала глазами… У нее перехватило дыхание. Что это?

Она села на диван и стала читать дальше. Какие-то документы, вернее, сканы или ксерокопии с подлинников… Кира принялась перебирать их, вчитываясь в нечетко пропечатанные буквы. После первой же прочитанной страницы у нее в горле встал ком, она закашлялась, ей показалось, что ее сейчас вывернет наизнанку.

Кира почувствовала, что задыхается, она медленно встала, подошла к окну и распахнула его настежь. Зачем бабушка ей это дала? Для чего ей это знать? Кире захотелось немедленно закрыть папку и засунуть ее опять поглубже за книги, а лучше совсем выбросить. Но как теперь все это развидеть?

Ее, словно магнитом, тянуло к этим страшным страницам. Получается, что свои же… Свои, да еще и бывшие односельчане. Пришли с немецкими карателями, согнали всех в несколько домов. И убили. Убили зверски, издеваясь над беззащитными людьми. Соседями.

Девочка Наталка, сидевшая за печкой, слышала, как просила ее мама: «Дмитро, ты с глузду зъихав, чи шо, сусид, шо ж ты робишь, побийся Бога!» Как хрипел зарубленный топором, не хотевший сдаваться Наталкин отец. Это ее прапрабабушка и прапрадедушка, так, что ли? Тогда… Получается, что бабушка ей эту правду не рассказывала. А мама, она знала?

Кира потерла лоб, с ужасом посмотрела на папку. Потом набрала воздуха в грудь, словно перед тем, как глубоко нырнуть, и снова ее открыла. Читала, не замечая времени. Взглянула на часы, когда за окном стало светлеть. Начало четвертого, уже почти утро. Но заснуть, похоже, теперь вряд ли получится.

И тут звякнуло оповещение. Кира нехотя взяла телефон. Кто там еще в такое время… На экране светилось сообщение: «Ты, наивная, думаешь, что твоя драгоценная подруга верна идеалам дружбы? Дура, да она давно спит с Артемом, по которому ты сохнешь! Ты одна это не знаешь!»

Кира встала, провела рукой по лицу. Кто это написал? Незнакомый номер… Шутка? Не может быть! Она сейчас позвонит Машке, и они вместе поржут над этой ерундой. Надо же, как у кого-то подгорает, что они дружат! Узнать бы, у кого. Вот прямо сейчас она вызовет такси и поедет к подруге.

И кстати, ее мама снова в больнице, ей же наверняка нужна помощь. Вот балда она, не догадалась, Машка какая-то хмурая ходит, но это ж она, похоже, от прошлой ссоры не отошла. Может, еще дуется на нее. Ну вот и будет повод помириться окончательно.

Кира тихо выскользнула в коридор. Хорошо, что квартира большая, никто и не услышит: мама со Степаном спят, только богатырский храп отчима раздается. Кира вызвала такси и радостно плюхнулась на сиденье. Сюрприз, Маша!

Она давила на кнопку звонка в квартире Маши уже несколько минут. Сейчас соседи начнут выглядывать, в полицию позвонят. Кира стукнула в дверь ногой.

– Машка, открой! Ну ты же дома и уже проснулась сто раз! Дело есть!

Прошла еще пара минут, когда Кира услышала в коридоре какой-то шорох. Дверь скрипнула, приоткрылась. На пороге стояла сонная Маша в наспех накинутом халате.

– Ты одурела? Я же сплю…

Кира отодвинула подругу, вошла в коридор.

– Ну не могла я ждать до утра! Мне сейчас какой-то идиот такое прислал! Я тебе покажу, обхохочешься!

Кира вытащила телефон, стала пролистывать сообщения. И тут боковым зрением она увидела обувь под вешалкой. Эти красные кроссовки она очень хорошо знала. Их нельзя было спутать ни с какими другими. Да и размер. 45-й. Она опустила телефон.

– И давно ты носишь такой размер, а, Маш? – Она с размаху пнула кроссовки, они ударились о стену.

Маша поморщилась. Лицо ее окаменело, подбородок на глазах заострился, она судорожно облизала губы, прислонилась к стене.

– Только не устраивай здесь истерику, от соседей потом выслушивать… Тема, выйди, придурок, кроссы свои нужно было в шкаф ставить.

Дверь в комнату приоткрылась. В коридор вышел Артем. Лохматый, в одних трусах.

Кира все поняла. Она провела пальцем по полке в коридоре. Пыль. Нарисовала на темной поверхности сердечко, добавила вульгарную стрелку и еще более вульгарное Love. Все это время в коридоре стояла вязкая тишина.

На Машу она так и не посмотрела. Была у нее такая особенность: когда между ней и другим человеком пробегала черная кошка, она не могла смотреть ему в глаза, даже если была невиновата. А тут… Не кошка, целый бегемот прошлепал, грязный, прямо из болота, и всех своей грязью забрызгал.

Кира хотела только одного: побыстрее отсюда уйти.

Она повернулась, взялась за ручку двери.

– Нет, постой! – сзади зазвенел готовый сорваться на крик голос Маши. – Куда же ты? Сбежать хочешь? А ты все же послушай! Я вот что тебе скажу, дорогая подруга. Ты на Артема как на красивый аксессуар смотришь. Ты вообще на все так смотришь, как будто ждешь идеального: условий, отношений, комфорта. Ты же считаешь, что тебе стоит только поманить, и все за тобой ринутся. Для тебя нет преград. Если ты что-то задумала, все, стройся, а ты во главе с флагом! Как тогда в школе… А я до сих пор думаю: зачем мы все, дураки, за тобой, как бараны, поплелись? Ты просто упивалась своей значимостью. А мне тогда стало страшно. Я поняла, что люди для тебя – расходный материал. И меня в такой же расход пустишь, не задумаешься. А я выбилась из-под твоего контроля. Поэтому для тебя это шок, что Тема со мной. Да? Да, поэтому!

Маша уже кричала.

– Ты бы в жизни такое не могла представить, что он будет со мной, я же недостаточно, по-твоему, идеальна для этого! Я же всегда была твоей тенью. А тут тень взбунтовалась, представляешь? А ему со мной хорошо! Да, Темыч, скажи хоть ты ей, что ты стоишь как столб?

Так и не произнесший ни слова Артем только махнул рукой и вернулся в комнату.

– Ну, тогда я скажу. Ему со мной спокойно. А тебя он боится! Прими это как данность. И подумай о том, что я тебе тут высказала. Это полезно, поверь.

Кира повернулась, вышла из квартиры и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Все, что она знала с детства, все, чему доверяла, крошилось в ее пальцах, как сухое печенье. Это была другая реальность, к которой она как-то не успела подготовиться. Нет, ну а что, собственно, изменилось?

Ничего, по большому счету. И на белом свете, и в ее душе. Просто в ней испортилась какая-то плата, сгорела. Или отошел какой-то контакт. И она не знала, как это можно починить и вообще, можно ли…

Кира сидела на старой сломанной карусели, про которую все забыли и не увезли на свалку во время реконструкции парка. Ждала Машу. Она очень хотела с ней поговорить. Просто, по-дружески. По-бабьи, в конце концов. Они же подруги, сто лет вместе.

Когда порвалась эта прочная, как ей верилось, нить, что их связывала? Почему она этого не заметила, не поняла… И Машка… Неужели ей пофиг на все эти годы, ради чего она все это затеяла? Сейчас она придет, они поговорят, и выяснится, что это шутка такая, прикол. Ну, поплачут вместе, а потом посмеются. И Машка снова… Кира вспомнила, как в детстве разбила мамину любимую вазу и, чтобы мама не ругалась, пыталась склеить ее. Склеила. Но так криво и косо, что лучше бы и совсем этого не делала. В результате получила двойной нагоняй: вазу можно было бы отдать в руки доброго доктора Айболита, местного умельца дяди Васи, который собрал бы ее так, что и швы никто не заметил. А кто склеит их треснувшую дружбу, где этого умельца найти?

Они дружили с первого класса. Кира сразу выхватила взглядом из шумной толпы худенькую маленькую девочку с коротко стриженной, почти под ноль, головой. Мальчишки сразу ее окружили и стали вопить: «Лысая, лысая!» Кира, отстаивавшая справедливость чуть ли не с пеленок, а еще лупившая всех, кто обзывал ее рыжей, молча взяла девочку за руку и повела в класс.

Когда учительница стала рассаживать их по партам и назвала фамилию мальчика, будущего Кириного соседа, та встала и громко произнесла: «Со мной будет сидеть Маша Агеева!» Учительница хотела было одернуть дерзкую девицу с рыжеватыми косицами, как у Пеппи Длинныйчулок, но глянула на нее, смешалась и кивнула. Так они и просидели за одной партой все одиннадцать лет.

Конечно, Кира спросила подружку, что у нее с волосами. На что та коротко ответила: «Болела…» Но Кира уже знала про детей, у которых после болезни выпадали волосы. Бабушка была волонтером в детской онкогематологии и много про этих детей рассказывала. Что после «химии» у них выпадают волосы. И что они умирают…

К ним домой даже приводила девочку Таню из интерната, на пару часов ее отпускали из отделения. Квартира родителей была в доме прямо возле этой больницы. Тане было лет четырнадцать. Она сидела у них на кухне (мама всегда угощала ее чем-то домашним, выпечкой или просто настоящим украинским борщом по бабушкиному рецепту) и рассказывала про умершую маму, про сестер, про то, как она хочет учиться в медучилище. Когда поправится. Таня умерла…

Когда Кира рассказала про Машу, бабушка спросила:

– Как ее фамилия? Да, была такая девочка. Повезло. У нее ремиссия.

Так Кира впервые услышала слова «рецидив» и «ремиссия». Ремиссия – это было хорошо. А рецидив – плохо. Кире это слово представлялось в виде жуткого дракона, шипящего и изрыгающего из своей пасти пламя: ре-ци-и-и-ди-ф-ф-ф! Тогда впервые, наверное, Кира задумалась о профессии медика. Нужно же кому-то с таким чудовищем сражаться.

Таня умерла от рецидива. Но Маша убежала от этого дракона, или он ее помиловал. И тут через несколько лет, видимо, от стресса, который перенесла во время болезни дочери, заболела Машина мама. И Маша, мечтавшая писать книги, поступила с Кирой в медицинский, хотя после медколледжа хотела подавать документы в Литинститут. Но в Москву она сейчас поехать никак не могла.

Кира приводила ей кучу примеров про писателей-медиков. Маша слабо улыбалась и повторяла: «Да все нормально, Кирюш, ведь правда, ну в каком институте меня писать научат? А здесь материала – хоть отбавляй!» Это точно, сюжеты просто валялись под ногами, вернее, на больничных койках, особенно когда подруги стали работать санитарками в гнойном отделении.

В школе битву за справедливость Кире пришлось вести не один раз. Маша всегда была рядом. И тогда, когда они объявили войну учительнице английского. Та пришла вместо их любимой Леночки, как они ласково между собой называли англичанку Елену Владимировну. Леночка была вынуждена оставить себе часы только в средней школе, а старших отдать другому педагогу. Слег ее отец, ухаживать за ним больше было некому. Переживали они тогда страшно, девчонки даже всплакнули. Но делать нечего, пришлось принять эти изменения как данность и надеяться на лучшее.

Их надежды оказались напрасны. С самого первого дня новая учительница, Светлана Алексеевна, класс невзлюбила, но нелюбовь свою пока не проявляла, хотя она и была буквально написана на ее худом вытянутом лице. Холодно отнеслись к ней и одноклассники Киры.

Однако уроки проходили довольно мирно, пусть и скучно, аж до скрежета зубов. Правда, такой паритет сторон длился недолго.

Однажды Светлана Алексеевна, увидев в руках Киры телефон, прошипела: «Э-э-э… Как там тебя, Галя, немедленно убери телефон!»

Кира сначала не поняла, что это шипение относится к ней, все же у нее было другое имя. Но, подняв голову и увидев молнии в глазах англичанки, летящие в ее сторону, меланхолично заметила: «Уважаемая Светлана… э-э-э… Александровна, вы у нас уже третий месяц, а до сих пор не знаете, что меня зовут Кира». Англичанка молча взяла журнал и вышла.

Молчание повисло в классе. «Ну все, Кирюх, тебе капец…», – глубокомысленно изрек самый оторванный и безбашенный ее одноклассник Генка. «А это мы посмотрим», – ответила Кира, не представляя, что начнется с этого дня на уроках английского. И не только для нее. Теперь оскорбления и двойки посыпались на них, как из дырявого мешка горох. Англичанка раздавала налево и направо обидные прозвища и клички, обзывая их недоумками, дебилами и гаденышами.

Когда Кира возмутилась несправедливой, по ее мнению, оценкой: «Я же все ответила. Почему тройка?» – Светлана Алексеевна расхохоталась ей прямо в лицо и прошипела: «А ты еще не спела и не сплясала!»

Светлану Алексеевну боялся даже директор, к которому приходили жаловаться и ученики и родители. Тот разводил руками и клялся, что до Нового года он ее уволит. Но четверть проходила за четвертью, замены озверевшей англичанке не находилось: в городе был дефицит учителей английского. Англичанка это прекрасно знала. Кириной маме, попробовавшей спокойно поговорить с ней, но не продержавшейся и пяти минут, она кричала вслед: «Теперь мне понятно, в кого ваша дочь! Яблочко от яблоньки недалеко падает!»

И тогда Кира придумала. Маша ее поддержала, хотя и сомневалась в успехе их предприятия. Проштудировав Закон об образовании и проконсультировавшись с маминой подругой, работавшей в другой школе завучем, Кира разработала целую операцию по «низведению» англичанки.

Весь класс написал заявления на имя директора и дружно перешел на дистанционку по английскому, прикрепившись к одной из самых крутых онлайн-школ в интернете. Тем более что те, кто собирался сдавать экзамен, и так ходили к репетиторам, и уроки Светланы Алексеевны им были до фонаря.

Теперь во время ее занятий класс был просто пуст. Народ дружно сидел в рекреации за телефонами и планшетами, и придраться к этой тихой демонстрации было невозможно. Англичанка визжала и топала ногами в кабинете директора. Тот хватался за сердце, призывал детей одуматься, грозил всяческими карами. Но они стойко держались, как матросы «Варяга». И так продолжалось до тех пор, пока у него действительно не случился инфаркт и его не увезли в реанимацию.

После больницы директор в школу не вернулся. Ушла и англичанка. Говорили, что видели, как она мыла полы в супермаркете. Наверное, врали, но Кире было наплевать на дальнейшую судьбу злобной тетки. Что с ней было не так, какие проблемы изуродовали ее душу, она тогда не задумывалась. Да и потом тоже. Как ей удалось уговорить на такой бойкот весь класс, знал только Генка, он же и помог.

Что она ему за это пообещала и сдержала ли свое обещание, о том она никому никогда не рассказывала. Даже Маше. Хотя та догадалась своей женской интуицией рано повзрослевшего ребенка. Видела, как кривилось Кирино лицо при слове «секс». Но очередное сражение за справедливость было выиграно.

А теперь, оказывается, Машка ей это в вину ставила. Обвинила в том, что ради своей цели она по головам пойдет. Вот оно как… Спасибо, подруга. Хорошо же ты обо мне все это время думала. А потом взяла и предала. Нужно признать, ударила больно. Очень больно. Да еще и поковырялась в открытой ране.

Волна отчаяния захлестнула Киру. Маша так и не пришла, хотя бросила сухо, столкнувшись с ней у входа в институт: «Хорошо», когда Кира предложила встретиться на их старом месте. Она смотрела в прямую спину уходившей Маши, ее силуэт в лучах жарившего совсем по-летнему солнца был похож… Да, на ту косо склеенную в детстве вазу.

Кира резко встала, карусель жалобно заскрипела, будто прощаясь. Прощайте и вы, детские иллюзии. И Машка – прощай! Она вдруг поняла, что ей нужно как можно быстрее вырваться из этого хранилища приоритетов, а заодно и из удушливого плена этих иллюзий, которые сама себе и выстроила.

Кира ехала в автобусе домой, смотрела из окна на знакомые с детства улицы и будто видела их заново. Как много изменилось с тех пор, когда они с Машкой были детьми. То, что раньше казалось им таким грандиозным, необычным, скажем, вон те здания жилых домов-башен, которые возводились на их глазах и символизировали собой новую неизвестную жизнь, теперь выглядело претенциозным и дешевым.

Да, что-то меняется. А что-то остается прежним. Или просто портится и разрушается. То, что раньше было дружбой, чем они гордились, стало чем-то таким, что не поддается определению. Как говорится, от любви до ненависти…

Кира приходила на занятия, слушала лекции, отвечала на семинарах, делала лабораторки. Какое-то дурацкое состояние: ни одной, даже самой захудалой мысли. Казалось, слишком жаркое для этих майских дней солнце расплавило весь мозг, до последней извилины, и в черепной коробке болталось что-то жидко-тяжелое, как ртуть. И серыми тенями проносились равнодушные слова, образы, никак не связываясь в одно целое.

Маша и Артем в институте не появлялись.

«Ну идиоты, пропуски им же отрабатывать придется. Меня испугались, придурки?» – вяло думала Кира.

Но по большому счету ей уже было все равно. Или, по крайней мере, так казалось.

Только однажды на практическом занятии, когда нужно было препарировать лягушку, ей вдруг стало плохо. Перед глазами заплясали синие сполохи, как тогда, в Хатыни, подступила темнота, она начала задыхаться. Кира отшвырнула лягушку с вскрытым брюшком и вывалившимися кишками и уронила на стол голову.

– Что с тобой, Савельева? – встревожилась преподавательница. – Тебе плохо?! Что же ты в прозекторской делать будешь? Тут уж, милочка, нужна натура покрепче.

– Кира! – к ней подошел Стас. Кира давно ловила на себе его взгляд, который про себя окрестила взглядом беременной коровы, но делала страшную рожицу, и Стас, краснея, опускал глаза. – Ты чего это? Эй, ну что ты, в первый раз, что ли, что с тобой? Джек-потрошитель, а я-то надеялся, что твой опыт поможет мне преодолеть ужас при виде крови, и мы, дружно взявшись за руки, войдем в прозекторскую и начнем резать ни в чем не повинные трупы.

Такой была его постоянная манера разговаривать. Всегда он кого-нибудь слегка пародировал: стандартную речь политиков, плохие романы, вернее, претенциозных героев из этих книг, иногда того, с кем разговаривал или о ком шла речь. А часто и самого себя. И все легко, лениво и беззлобно, даже добродушно. Если даже и таилась в этом капелька превосходства, она была незаметна, и главное, он сам это не осознавал.

Кира слабо улыбнулась, достала сумку.

– Все окей, не волнуйтесь вы так, – сказала она и вышла из аудитории.

Она шла по улице, и навстречу ей плыли какие-то искаженные рожи. Они двоились и троились, заглядывали ей в лицо, о чем-то спрашивали. Кира шарахалась от них, рискуя выскочить на проезжую часть, пока кто-то не схватил ее за рукав и не оттащил на тротуар. Кто это был, она не поняла. Так она еще шла куда-то и наконец увидела, что оказалась на вокзале. Вошла в здание, заметила свободное место в самом углу зала ожидания, устало села и закрыла глаза.

Вокзал всегда ассоциировался у нее не столько с путешествиями, сколько со встречами и разлуками. Почему так? На вокзале мы всегда слегка ненормальны и нетерпеливы. Мы теряемся и спешим вместе со всеми. Именно здесь всегда случаются разговоры по душам. Здесь торгуют всякой всячиной. Здесь несутся, опаздывают, нервничают. Здесь воруют, попрошайничают, смеются и плачут. Здесь ярче проявления любви. И, возможно, ненависти. Только здесь ты вдыхаешь тот особый запах дальней дороги, который будоражит кровь, заставляя пульсировать артерию самой жизни…

Вдруг рядом с ней что-то плюхнулось. Она открыла глаза. Увидела небритого парня, возле нее он бросил рюкзак.

– Посторожи, красавица, – мотнул головой куда-то в сторону. – Без паспорта я, со справкой, пойду порешаю вопрос.

Кира не успела сказать ни слова, как тот испарился. Вернулся примерно через полчаса, сел рядом. Заговорил с ней так, будто продолжил начатый ранее разговор или отвечал на незаданный вопрос.

– Я на войну. Я ж вообще сержант запаса. И это… Отсидел я, ударил одного, – Кира вскинула голову. – Да не. Живой он, гад. Упал неудачно, башкой о бордюр. Не мог я смотреть, как он над девчонкой измывался. А получил по заслугам. Только разве докажешь? Как доказать, что чел – сволочь?

Кира молчала.

– Вот то-то же… А сейчас решил – пойду добровольцем. Вот домой уехать надо, маму повидать, а потом туда. С полицией договорился, помогут билет купить. Только денег на билет нет…

Спокойно так сообщил, улыбаясь во весь рот.

– Федором меня зовут. Но это… Я без карточки. Если я тебе переведу попозже, поможешь наличкой?

Кира неожиданно сама для себя кивнула.

– Надо же… – удивился и Федор. Кира достала кошелек. Отсчитала нужную сумму. Подумав, добавила еще немного.

– И куда ты потом, сразу туда?

– Ну да, если что, я и автомат не забыл как держать, – он махнул рукой. – А ты знаешь, я рад. Что у меня здесь? Я в своей жизни здорово запутался. А так смысл появился. Это для меня возможность начать жизнь заново. Новый мир строим. Справедливый.

– Ты уверен? – Кира скептически оглядела парня. Тот повернулся, посмотрел на нее оценивающе, что ли. Потом будто проткнул ее взглядом, как коллекционное насекомое булавкой, и неожиданно снова широко улыбнулся.

– Был я в центре города, захотелось по улицам походить, три года нормальных людей не видел. Стоял на переходе, впереди парочка, девчонка и пацан. Слышу, та говорит, мол, такой прекрасный у нас город, все так классно, но только портит всю картину вот это. И показывает на билборд, где фото погибшего героя. «Зачем это здесь? Это можно куда-то убрать?» Знаешь, что пацан ей ответил?

Федор подождал немного, будто хотел услышать ответ Киры. Но она поняла: нет, не поэтому.

– Он сказал: «Просто не обращай внимания». Нет, я не к тому, что война должна быть везде, как раз-таки здесь ее не должно быть. Упаси Бог. Но Москва, Питер или вот ваш город не должны делать вид, что ее нет. Для вас же войны нет, так? – Кира отвернулась, уставилась в окно. – Да, так… Она где-то далеко. Зачем это надо, наверное, спрашиваете, можно было бы по-другому. Весь мир против нас. Куда мы полезли, кто мы такие? Ведь против нас все!

Кира перевела взгляд на этого странного Федора. Он что, телепат, мысли читает? Только недавно она все это бабушке выкрикивала, возмущалась, протестовала…

– Убивают людей. Молодых ребят. Вы этого все хотите? Нам недостаточно было жертв тогда, на той войне?

– Знаешь, в чем главная проблема любой войны? Вера в то, что ты делаешь все правильно.

Сидевший только что рядом с ней простоватый парень вдруг словно подтянулся. Простота растворилась в жестком прищуре глаз, ставших прозрачно-ледяными. Кира даже поежилась.

– Россия никогда не побеждала благодаря, всегда вопреки. Никто с нами не собирается договариваться. Мы никому в этом мире не нужны, кроме нас самих. И пока каждый это не поймет… А всего-то нужно избавиться от нытья. Мы должны найти свою цель и смысл. Когда мы поймем, что готовы отдать за свою цель, наша жизнь наполнится смыслом. Высокие слова, думаешь?

Кира пожала плечами. Да, именно это она и подумала.

– А я не знаю, как по-другому сказать. У меня в голове вот так все сложилось. И вот еще что. Всем нам что-то придется потерять и отказаться от чего-то привычного. Вы же все только о своей значимости думаете, о том, как вокруг вас все вращаться должно. Думаешь, не знаю, что вы все, студенты, школьники, а есть кто и постарше, сейчас обсуждаете? Братец у меня в девятом классе. Не, ребята, жертвовать чем-то придется, и это нормально. Это необходимо. И тогда победим. Никто не начинает военные операции просто так, особенно когда такие международные последствия. Значит, причины были о-о-очень серьезные, поверь.