Проект «Феникс»

Посвящение

Эта книга родилась из тишины ночей и ярких вспышек вдохновения, но настоящей жизнью её наполнили вы – те, кто составляет главное богатство моей судьбы.

Она стала возможной только благодаря вашему присутствию, вашей вере и той незримой нити любви, что связывает нас сквозь время и расстояние.

Я с бесконечной благодарностью посвящаю её:

Моей семье – нерушимой опоре, чья вера в меня была моим главным источником сил.

Отцу – человеку, который вложил в меня всё прекрасное, что сделало меня тем, кто я есть. Твоя мудрость, сила духа и благородство стали фундаментом моей личности.

Маме – чья нежность, мудрость и безграничная поддержка стали тем компасом, что вёл меня сквозь все бури.

Брату – за твоё братское плечо, понимание без лишних слов и силу, которой он со мной всегда делился.

Моим дорогим друзьям, Нике и Саше, – за то, что всегда были рядом, делили со мной и радость, и сомнения. Ваше присутствие в моей жизни – бесценно.

И с особой теплотой и светлой грустью – моему другу Янису. Ты был тем человеком, с которым мы говорили на одном языке души, разделяли мечты и стремления. Твоя отвага, верность и искренность навсегда останутся в моём сердце. Ты ушёл слишком рано, защищая то, во что верил. Эта книга – и твоя история тоже, мой дорогой друг. Ты жив в моей памяти и в сердцах тех, кто знал тебя.

Предисловие

Научные концепции в книге являются художественной экстраполяцией существующих теорий и не претендуют на точное соответствие современным научным представлениям. Все совпадения с реальными исследованиями случайны.

Глава 1: Часовой тишины

Три часа ночи. Александр Корвин не отрывал взгляда от мониторов. Данные ползли, как всегда: сейсмографы регистрировали подземные колебания, датчики следили за изменениями магнитного поля Земли, приборы фиксировали активность Солнца. Скучная работа на краю света.

Внезапно раздался тихий писк. На экране вспыхнула красная точка – где‑то в безлюдной китайской пустыне. Земля едва дрогнула: магнитуда 1.2. Почти неощутимое землетрясение.

Но на соседнем экране – результат его личного эксперимента – отображался график активности в соцсетях. И там тоже произошёл резкий всплеск. Ровно за три минуты до подземного толчка. В местных чатах разгорелась яростная перепалка: люди осыпали друг друга злобными сообщениями.

И земля ответила.

Корвин замер. Совпадение? Наверное. Такое бывает.

Он погрузился в архивы и отыскал ещё пару похожих случаев: в Чили незадолго до мелкого землетрясения у побережья вспыхнула массовая ссора; примерно через 17 минут дрогнула земля. В Европе на одном из форумов разгорелся ожесточённый спор – спустя час содрогнулись Альпы.

Он медленно откинулся в кресле. За окном – кромешная тьма полярной ночи. А в голове у него засела мысль, от которой по спине пробежал холодок:

А что, если Земля нас слышит?

Что, если каждый наш выплеск злобы – словно удар по струне? А планета спустя время отзывается гулом?

Алекс ещё не знал, что через несколько месяцев в Тель‑Авиве прогремит взрыв и этот тихий «щелчок» в пустыне окажется первой ласточкой – началом конца привычного мира.

Но в ту ночь, в три часа утра, Александр Корвин впервые ощутил: он не просто учёный в глуши. Он – часовой. И часы, тикающие где‑то в глубине планеты, только что издали первый, едва уловимый звук.

Лаборатория «Тень Сириуса» замерла в полярной ночи. Единственный свет в главном зале исходил от кластера мониторов, отбрасывая синеватое мерцание на лицо Александра Корвина. В тридцать минут второго ночи мир за окном не существовал – существовали только данные.

Его длинные пальцы бесшумно скользили по клавиатуре, вызывая на экран новые порции цифр: сейсмический шум Японского жёлоба, солнечная активность, частота Шумана – резонанс магнитного поля Земли. Для постороннего глаза это был хаос, для Корвина – тихая, непрерывная симфония планеты. И в последние месяцы в ней появилась фальшивая нота.

Он откинулся на спинку кресла, и взгляд автоматически потянулся к единственному личному предмету в этом стерильном царстве. Не к фотографии – их не было. К небольшой, потёртой до блеска модели космического корабля.

Космос тогда казался местом для подвигов, а не для холодного анализа. Он верил, что однажды будет расшифровывать сигналы далёких цивилизаций, а не агонию собственной планеты. Ирония судьбы была горькой, как крепкий кофе, остывавший у его локтя.

Мягкий виброзвонок вырвал его из транса данных. «Макс. 02:00. Го играть. Ты же не спишь, учёный?»

Уголки губ Алекса дрогнули. Макс Волошин – единственный, кто после всего: увольнения, скандала, отъезда на Север – не стал смотреть на него с жалостью.

Их дружба выжила не вопреки, а благодаря молчанию об одном дне – дне, который навсегда разделил жизнь Макса на «до» и «после».

На втором курсе физфака они были неразлучны: Корвин – замкнутый гений, Волошин – его полярная противоположность: громкий, харизматичный, мастер на все руки с армейской закалкой после срочной службы в ВДВ. Макс вытягивал Алекса в люди, а тот помогал ему одолевать невыносимую теоретическую физику.

А потом была та самая пятница. Они отмечали сдачу сессии в баре. Макс познакомился с официанткой, рыжеволосой, смешливой Аней. У них тут же вспыхнуло что-то, искрящееся и шумное. Алекс, чувствуя себя лишним, ушёл раньше, пообещав прикрыть завтрашнюю лекцию.

Он не слышал звонков – спал. А в это время на пустынной ночной трассе грузовик с отказавшими тормозами вылетел на встречную полосу. В маленькой иномарке Ани не выжил никто: она, её младшая сестра, которую они везли с вокзала, и… сын. О сыне Макс узнал уже после – из документов. Три месяца. Они с Аней только начали встречаться; она ждала подходящего момента, чтобы сказать.

Макс сломался – не внешне, а внутри. Исчез тот самый громкий, безбашенный десантник. Остался человек, из которого будто выдернули стержень. Он бросил учёбу, ушёл в запой – из него едва вытащили родители.

Именно Корвин, самый несоциальный человек на планете, тогда совершил немыслимое. Пришёл к нему в замызганную общагу, выбросил всю выпивку в окно и сказал, глядя в пустые глаза друга:

– Ты не виноват. Случайность – это шум в данных. Её нельзя предсказать и нельзя исправить. Но можно попытаться разобрать на части, чтобы понять. Дальше будет только хуже, если ты остановишься. Вставай.

Он не ушёл. Сидел с ним сутки – молча, просто присутствуя. Потом принёс учебники. Потом заставил сходить к психологу. Стал его тихим, упрямым якорем в реальности, которая для Макса потеряла всякий смысл.

Макс не вернулся на физфак. Пошёл в технический колледж, стал первоклассным инженером‑ремонтником: сначала на гражданке, потом – по контракту в той самой обсерватории «Тень Сириуса», куда позже сослали и Корвина. Не случайность. Он сам запросился туда, когда узнал.

«Я тебе должен, гений, – сказал он как‑то уже здесь, в Арктике, глядя на полярное сияние. – Не за то, что вытащил. За то, что не дал мне тогда самому себя уничтожить. Ты – мой личный долг перед миром. Пока ты жив и что‑то ищешь – значит, и в этом мире ещё есть смысл что‑то искать. Пусть даже в твоих дурацких графиках».

С тех пор их ритуал был не просто игрой. Это ежедневная проверка связи. Макс звонил не чтобы отвлечь – он звонил, чтобы убедиться: его якорь, его странный, одержимый друг, ещё на том конце провода. Что тот ещё не утонул в своём одиночестве, как Макс когда‑то чуть не утонул в своём горе. И если для этого нужно было возить еду, прикрывать от начальства или молча доставать невозможное – он делал. Без вопросов. Потому что долг чести не обсуждают. Его платят до конца.

Теперь, в свои тридцать четыре, глядя на спящие мониторы, Алекс понимал, что та пятница навсегда разделила не только жизнь Макса. Она положила начало его собственному побегу от мира – сначала вглубь теории, а теперь и на самый край географии.

Корвин стёр с экрана сложные графики, встал. Его высокая, чуть сутулая фигура отбрасывала на стену вытянутую тень. Он потянулся – суставы хрустнули в тишине. Одиночество здесь было не наказанием, а условием работы. Но благодаря Максу оно не было абсолютным. Благодаря Максу у него в этом ледяном аду был тыл. И это было дороже любого признания.

Его комната в жилом модуле обсерватории была продолжением лаборатории: минимализм, функциональность. Однако книжная полка выдавала в нём человека. Томики научной фантастики стояли рядом с учебниками по астрофизике и монографиями по теории хаоса. Над столом – постер к старому фантастическому фильму «Контакт». На полке – коллекция дисков с классикой фантастики и абсурдными комедиями.

Это был его способ декомпрессии: уйти от давящего величия космоса в его киношную, понятную версию или в гротескный юмор земной обыденности.

Ровно в два он надел наушники и запустил игру. Не космический симулятор, а старую, проверенную стрелялку. Через секунду его поглотил знакомый хаос: лязг перезарядки, топот сапог по виртуальному бетону. На экране мелькали коридоры классической карты.

– Алекс, слева из‑за контейнеров! Кидаю смоук! – в наушниках раздался хрипловатый, уверенный голос Макса.

– Вижу, – откликнулся Корвин. Его голос в игре был собранным, чётким.

Здесь царили простые правила: враг виден, пуля летит по баллистике, товарища можно вытащить под огнём. Здесь он был не изгоем, а снайпером с позывным «Prizrak», и его ценность измерялась реакцией и умением читать карту – так же, как он читал графики.

Час они отрабатывали тактики, смеялись над неудачами, брали раунды. Это был ритуал – таблетка нормальности: разговоры о футболе, глупых сериалах и о том, как «наверху» всё просрали.

– Ладно, старик, мне завтра на планёрку к начальству‑уродам, – наконец сказал Макс. – А ты… не закапывайся в свои цифры с головой. Если что, я на связи.

– Спасибо, Макс, – искренне сказал Алекс, чувствуя, как с плеч спадает напряжение. – Держись там.

Связь прервалась. Тишина снова навалилась, но теперь она была не такой тяжёлой.

Утром за завтраком в почти пустой столовой он слышал обрывки разговоров сослуживцев – о новых фильмах, о семьях, о планах на редкий выезд в Мурманск. Он кивал, улыбался вежливой, отстранённой улыбкой. Он был среди них, но не с ними. Его мысли оставались там – в данных, в странной асимметрии, которую он заметил вчера.

Алекс вернулся в лабораторию, чтобы снова проверить данные. Связь была очевидна: всплески солнечной активности с пугающей точностью предшествовали волнам ненависти в соцсетях. Солнце не просто реагировало – оно словно подавало сигнал, тонко настраивая эту зловещую синхронность. Кто‑то проверял связь между звездой и человечеством.

Он углубился в архив, подняв данные двадцатилетней давности – пыльные цифровые слои, где каждая запись хранила эхо давно отзвучавших катастроф. И нашёл это. Более слабые, почти фантомные связи, едва уловимые, как шёпот сквозь толщу времени. Они всегда были – притаились в статистике, маскировались под случайные совпадения.

Террористический акт здесь – и спустя часы, словно отклик, лесной пожар необъяснимой силы там, где огонь не должен был вспыхнуть. Война – и вслед за ней серия аномальных землетрясений вдоль линии разлома, где их ждать не могли, будто планета вздрагивала в такт человеческой ярости. Цунами 38‑го года было не началом. Оно стало первым громким аккордом, который невозможно было игнорировать – громогласным предупреждением, оставшимся без ответа.

Его часы снова завибрировали, нарушив тишину лаборатории. Макс скинул скриншот итогового счёта с их игры и мем: кадр из «Матрицы» с Нео и подписью: «Я знаю, что ты сейчас делаешь. Ты смотришь на зелёные циферки».

Корвин усмехнулся – коротко, почти незаметно. В этом жесте смешались усталость, тепло и странная благодарность. Он набрал в ответ: «Не циферки. Музыку сфер. И она фальшивит».

Он отложил часы и снова уставился на экран. Взгляд скользнул по рядам мониторов – синеватое свечение очертило резкие черты его лица, придавая ему вид человека, зашедшего слишком далеко в запретную зону знаний. На этот раз он совместил не два, а десять графиков: социальная напряжённость, электромагнитные поля, тектонические микропроцессы, космические лучи, вспышки на Солнце, активность ионосферы, паттерны массовых настроений в сети…

Медленно, кадр за кадром, он запустил их в движении за последние пять лет. Экран ожил: линии зазмеились, пересеклись, образовали причудливые узоры, будто хаотичный танец тысяч невидимых нитей. И в этом хаосе постепенно проступала закономерность – жуткая, неумолимая симфония разрушения, где каждый аккорд отзывался в теле планеты.

В груди сжался холодный узел. Он понимал: то, что он видит, не должно быть увидено. Но теперь, когда картина начала складываться, отступить означало предать саму истину.

«Я настолько преисполнился в своем познании, что уже как будто бы сто триллионов миллиардов лет проживаю на триллионах и триллионах таких же планет, понимаешь?» – эта безумная, вирусная фраза пронзила его сознание, став единственным адекватным комментарием к открывшемуся кошмару. Абсурд мема был точнее любой научной формулы. Он и был тем самым «преисполнившимся» – увидевшим завесу реальности и ужаснувшимся.

На экране это было похоже на дыхание – ритмичное, неумолимое, живое. Вдох: человеческая агрессия копилась, сгущалась в сети, выплескивалась в виде всплесков ненависти и страха. Выдох: планета отвечала – сейсмическим толчком, аномальной бурей, внезапным разломом земной коры. С каждым годом дыхание становилось глубже, а отклик – мощнее и точнее. Пики сближались во времени, словно система настраивалась, училась, оттачивала механизм обратной связи. Или… пробуждалась.

Корвин почувствовал не страх – предчувствие. Озноб вдоль позвоночника, лёгкое головокружение от осознания масштаба. Он смотрел не на статистику, не на сухие цифры и графики. Он видел частоту пульса чего‑то колоссального, дремавшего под оболочкой мира. И этот пульс учащался – методично, неизбежно, как ход часов, отсчитывающих последние мгновения спокойствия.

Дрожащими пальцами он достал личный, незарегистрированный накопитель – маленький чёрный прямоугольник, хранивший то, чего не должно было существовать. Быстро, почти лихорадочно скопировал ядро данных: алгоритм корреляции, синхронизированные графики, метки времени с точностью до секунды. На мгновение замер, глядя на мигающий курсор, затем ввёл название файла: «Часовой механизм Судного дня».

Если он прав – а всё указывало на то, что он прав, – его одиночество закончится очень скоро. Но не так, как ему того хотелось бы. Не признанием, не славой, не долгожданным «эврика» в кругу коллег. А тем, что тишина, которую он так ценил, взорвётся рёвом планетарной ярости. И на этот раз целью может быть не один берег, не отдельный регион, не локальная катастрофа. А всё. Весь мир разом.

Он откинулся в кресле, и в тусклом свете мониторов его лицо выглядело измождённым, но решительным. Где‑то за стенами лаборатории полярной ночью простиралась бесконечная белая пустыня. Тишина. Пока ещё тишина.

«Значит, сегодня я по эту сторону, а весь мир – по ту», – прошептал он в тишине. Одиночество, прежде размытое, вдруг обрело чёткие очертания – стало похоже на боевую позицию, на пост дозорного. Тот видит, как тьма сгущается у границ охраняемой зоны, и знает: рано или поздно она попытается прорваться.

Когда в полдень взорвался торговый центр «Медина» в Тель‑Авиве, в обсерватории «Тень Сириуса» под Мурманском царила полярная ночь. Александр Корвин пил кофе перед стеной мониторов. Внезапно на одном из экранов вспыхнул график.

Не видео, не фото – «геоэмоциональный сейсмограф», его собственная разработка, грубая, но работающая модель. Прибор превращал человеческие эмоции в цифры и линии. Обычно кривая ползла ленивыми холмами, но сейчас резко рванула вверх, выстроив острый, болезненный пик.

Пик коллективной боли. Пик страха и ярости. Сотни тысяч сердец сжались в унисон. Миллионы нервных импульсов, выброшенных в информационное поле планеты. Для Корвина это был чёткий сигнал – такой же явный, как солнечная вспышка или подземный толчок.

Он застыл, вглядываясь в пик.

– Опять, – выдохнул в тишину лаборатории.

Горечь была знакомой. Мир снова причинял себе боль. Корвин отметил время, сохранил данные. Ещё одна точка в коллекции человеческого безумия.

Тогда он ещё не знал: только что зафиксировал первый щелчок в механизме часов. Часов, отсчитывающих время до катастрофы.

Следующие двое суток мир говорил только о теракте. Споры, обвинения, молитвы, угрозы – информационный шторм не утихал, а лишь нарастал. Он питался новыми подробностями, фотографиями, гневными речами политиков. На графиках Алекса красный пик не спадал – лишь слегка колебался, превратившись в высокое плато всемирной скорби и напряжения.

В эти дни Корвин почти не спал. Что‑то беспокоило на уровне инстинкта – тихий назойливый звон в подсознании, будто где‑то рядом тикала невидимая бомба.

Его программа – та самая, что искала странные корреляции между событиями, – тихо подсвечивала другие данные. Микроколебания магнитного поля в районе Средиземноморья. Странные помехи в низкочастотных радиодиапазонах. Формально – ничего существенного. Обычный «шум», фоновые помехи, которые специалисты привычно игнорировали.

Но этот шум… он словно пульсировал в такт человеческому горю. Синхронизировался с ритмом коллективной боли, будто эхо далёкого барабана, отбивающего зловещий марш. Корвин всматривался в графики, и каждый новый всплеск заставлял сердце сжиматься: совпадения становились слишком явными, чтобы списывать их на случайность.

Глава 2: Вода как приговор

Он связался с единственным человеком, который мог понять его одержимость – Еленой Сомовой. Она находилась в полевой экспедиции на Суматре, тестировала новое оборудование. В последнем сообщении Елена описывала необычно спокойное море и делилась наблюдениями: местные рыбаки говорили о «странных снах» и необъяснимой тревоге. «Как будто океан затаил дыхание», – добавила она с лёгкой иронией.

Корвин ответил коротко: «Будь осторожна». Почему – не мог объяснить даже себе. Что‑то внутри сжималось в тревожном предчувствии.

Ровно через сорок девять часов после теракта, глубокой ночью по Гринвичу, буй «Калипсо» в тёплых водах у Суматры зафиксировал невозможное.

Океан под ним не вздрогнул – он вздохнул. Глубоко, протяжно, словно живое существо, наконец решившееся на что‑то ужасное.

Это не было землетрясением – сейсмометры на суше и на дне молчали. Это было изменение самого давления воды: плавное понижение, будто гигантская невидимая рука на миг отпустила пружину, сжимавшую океан в этом месте, а затем так же плавно нажала обратно.

На мониторах «Калипсо» кривая пошла волной – мягкая, почти незаметная пульсация, но с чёткой периодичностью. Корвин, следивший за данными онлайн, почувствовал, как по спине пробежал холодок. График напоминал… дыхание. То самое, что он видел в корреляции человеческих эмоций и природных явлений.

Он увеличил масштаб, перепроверил синхронизацию. Время совпадало с пиками информационного шторма после теракта – словно океан откликался на коллективную боль, повторяя её ритм.

В тишине лаборатории раздался тихий, почти беззвучный шёпот:

– Оно живёт.

«Калипсо», верный автомат, послал в эфир сухой отчёт: «АНОМАЛИЯ. ПРИЧИНА НЕИЗВЕСТНА». Сигнал ушёл на спутник и растворился в огромном потоке данных – в той бездонной цифровой пучине, где миллионы сообщений тонули, не дождавшись взгляда человека.

В этот самый момент в Мурманске Корвин, дремавший в кресле перед мерцающими экранами, вздрогнул от тихого, но настойчивого сигнала. Его программа, годами просеивавшая «шум» из океана данных, наконец поймала то, что искала. Она соединила три точки в одну зловещую линию:

– страшный пик сорокадевятичасовой давности – Тель‑Авив;

– тревожные сообщения о магнитных аномалиях;

– свежие данные с «Калипсо».

На главном экране вспыхнула временная шкала – чёткая, как приговор:

0 часов: ТЕЛЬ‑АВИВ.

49 часов: «КАЛИПСО». АНОМАЛИЯ.

Корвин вскочил. Сердце колотилось о рёбра, словно пыталось вырваться. Сорок девять часов. Не семнадцать минут. Почти двое суток задержки. Это меняло всё.

Значит, ответ не мгновенный. Он «созревает» – как грозовая туча, копящая заряд. Как пружина, которую медленно сжимают перед тем, как отпустить.

И если в океане уже возникла аномалия… значит, где‑то будет и удар.

На Суматре встречали рассвет. После двух дней всеобщей тревоги мир словно выдохнул – вернулся к обманчивой норме. Море у Лампуянга было зеркально‑гладким, почти нереальным в своей безмятежности.

Елена Сомова пила утренний кофе, глядя на эту неправдоподобную гладь. В памяти всплыли слова Корвина: «Будь осторожна». По спине пробежал холодок – не страх, а скорее смутное предчувствие, будто мир на миг замер перед прыжком в неизвестность.

А потом вода начала уходить.

Медленно, почти незаметно – сначала просто отступила от берега, обнажив песчаное дно. Затем быстрее, решительнее, словно кто‑то внизу открыл гигантский слив. Волны не отступали – они «убегали», оставляя после себя мокрый песок, водоросли, обломки ракушек.

Елена поставила чашку. Руки дрожали. Она знала это явление. Знала, что за ним следует.

– Нет… – прошептала она, но слова утонули в нарастающем гуле уходящей воды.

Сначала – медленно, как в самый сильный отлив. Потом – быстрее. Дно обнажалось, покрытое скользкими водорослями и перепуганной рыбой, бьющейся в лужах. Наступила гробовая тишина – та самая, что предшествует катастрофе.

Из своей лаборатории на краю света Корвин уже видел первые спутниковые данные: резкое изменение уровня моря у побережья Суматры. Аномалия. Пальцы дрожали, набирая номер Елены. Трубка молчала – ни гудков, ни ответа, только равнодушное «абонент недоступен».

Затем пришла волна.

Не гребень – стена. Тёмная, почти чёрная, выше пальм. Она обрушилась на побережье не с рёвом, а с глухим, всепоглощающим гулом – так звучит тонна движущейся воды. Сотрясение зафиксировали сейсмографы, но уже как следствие, а не причину.

Новости о «загадочном цунами без землетрясения» ворвались в мировые ленты, смешавшись с ещё не утихшими сообщениями о теракте. Для мира – две отдельные трагедии, страшное совпадение. Для Корвина – два звена одной цепи.

Он не спал всю следующую ночь. Перед ним на экране висели три графика – три свидетельства одной закономерности:

График А (красный) – боль. Всплеск от теракта, два дня затухающих колебаний, словно пульс раненого существа.

График Б (синий) – ответ планеты. Магнитные аномалии, странный «шум», кульминацией которого стал «вздох» «Калипсо» ровно через 49 часов.

График В (чёрный) – катастрофа. Цунами.

Корвин наложил их друг на друга. Совпадения были не по минутам – по логике. Чёткой, холодной, нечеловеческой логике последовательности:

Человеческая боль.

Странный отклик планеты.

Катастрофа.

Он откинулся в кресле, глядя на три линии, сплетённые в один зловещий узор. В груди разрасталась ледяная пустота. Всё сходилось. Слишком точно, чтобы быть совпадением.

– Это не случайность, – прошептал он в тишину лаборатории. – Это система.

Это не была кара. Это была… обратная связь. Слишком сильный выброс негативной человеческой энергии – и система планеты, словно перегруженный кондиционер, выдавала сброс. Физический, материальный сброс энергии: землетрясение, цунами, ураган. Но с задержкой. Сорок девять часов.

Он погрузился в архивы, вытаскивая на свет давние катастрофы. Крупная война на Ближнем Востоке – и через семь суток мощное извержение вулкана на другом конце света. Финансовый крах, за которым последовала волна самоубийств, – и чудовищное наводнение в Юго‑Восточной Азии ровно через 21 час. Геноцид в одной стране – и серия тайфунов в другой через трое суток.

Раньше это были разрозненные точки, случайные вспышки в бушующем хаосе мировой истории. Теперь у него был ключ. Формула скрывалась не в строгих, одинаковых цифрах. Она была в самом факте задержки.

Катастрофа возникает по формуле: сначала достигает пика человеческое страдание, затем следует пауза определённой длительности, и только после этого приходит планетарный ответ в виде землетрясения, цунами или извержения.

Пауза могла длиться часы, сутки, неделю. Но она всегда была. Как будто гигантский разум, получая сигнал боли, нуждался во времени: на его обработку,на вычисление координат;на подготовку «ответа».

Цунами с задержкой в 49 часов не было исключением. Оно стало частью системы – системы обратной связи, где человечество кричало в темноту, а темнота, подумав, отвечала ударом.