Щелкунчик и крысиный Король

Глава 1

Щелкунчик и крысиный Король.

Сказка для взрослых: Оптимистическая трагедия маленьких людей и игрушек.

ПРОЛОГ

Друзья, еще до истории о Щелкунчике, позвольте мне немного рассказать о себе. Хотя бы потому, что я автор сюжета, и должен все-таки иметь привилегии. Тем более, что эта история и родилась из того, что обычно называется буквой "Я". "Я" есть внутри у всех, и у меня тоже. Мы все из нее состоим, и хотим мы этого или нет, но наша жизнь является для нас главной.

Многое в жизни зависит от того, кто мы, и как мы внутри себя чувствуем. И об этих внутренних переживаниях мне и хотелось бы вам рассказать. Именно благодаря им и появился на свет Щелкунчик. Надеюсь, что вы найдете мой рассказ интересным. А я постараюсь быть деликатным, и не навязывать вам своего мнения о том, что вы прочтете. Последнее слово в любом случае остается за вами, друзья мои.

Рассказ мой говорит о простых и, вместе с тем, довольно сложных вещах. С которыми мы сталкиваемся порой, но о них почти не задумываемся. Это может спасти наши нервы, но не нас с вами вообще. Потому что они влияют на людей независимо от того, понимаем ли мы их, или нет.

Но что же делать в таком случае? Оставить все в жизни как есть, в надежде, что наступит пора, когда проблема исчезнет, и счастье само упадет нам в руки? Я выбрал для себя другой путь, и постарался пройти его, опираясь лишь на свои скромные силы. Насколько это у меня получилось, судить вам, когда вы до конца прочитаете мой рассказ.

Главное, чтобы вы извлекли из чтения для себя хоть немного пользы. Ну, или хотя бы оно было бы захватывающим для вас. Ведь вы все-таки открыли мою рукопись. Почему я должен, как автор, сомневаться в том, что вы зря читали ее? Мне это совсем ни к чему.

Будьте же для меня живыми свидетелями, и я надеюсь, друзьями. И тогда моя история вам в жизни тоже обязательно пригодится. Для меня это главное, а все остальное – пустяки.

* * *

Сначала я сообщу, что когда-то в молодости потерпел неудачу в любви. Это был один из самых горьких уроков в моей жизни. Но жизнь, тем не менее продолжилась, она не оборвалась. Значит, с этого и завяжется сюжет нашей повести.

Пережив любовную неудачу, я вдруг остро ощутил, кто я такой. Я понял, пусть и не хотел этого понимать, что я не такой как все, хотя и выгляжу самым обычным образом. Да, визуально я, как все, гуляю на двух ногах. Но фактически всю жизнь я только и делаю, что прыгаю на одной.

Внутри я часто ощущаю себя деревянным, а иногда даже бесчувственным. Особенно, когда неожиданно получаю удар под дых. Тогда что-то отрывается внутри меня, и наступает ощущение полного онемения. Так должно быть чувствует себя одинокий живой труп.

Однако учитывая, что я жив и никуда не делся, значит, сердце мое стучит. Пускай я и сделан из другого теста, и даже сучковат, как Буратино. То есть, внутри я тоже, как и он, был сделан из дерева. Это, конечно, аллегория, но весьма точная. Да и нос у меня тоже длинный, вот ведь какая радость.

Нет, я все-таки определенно был не такой, как все. И мне приходилось тщательно это скрывать, чтобы соответствовать негласному этикету, который есть в любом обществе. Никто же не хочет быть в коллективе белой вороной, или рыжим. И я тут не исключение.

Сам я отнюдь не собирался конфликтовать с обществом, которое складывалось вокруг меня. Поэтому мне пришлось как-то к нему приспосабливаться, часто наступая себе на горло. Я не мог, как все, внутренне раздеться на пляже, чтобы поиграть с девушками в волейбол. Иначе они сразу бы убедились, что я целиком и полностью состою из щепок.

Поэтому танцев с девушками в открытых купальниках я вынужден был избегать. И мне оставалось выдумывать много причин, мешающих мне раздеваться. Через некоторое время знакомые просто перестали приглашать меня на пляж. Зачем вообще это делать, если человеку все равно ничего не нужно.

Так возник кокон вынужденного одиночества возле меня. Конечно, оно в широком смысле влечет определенные проблемы. Но иногда гулять одному мне почему-то было комфортно. Да, иногда это действительно было так, как исключение из общего правила.

Кроме того, я видел некоторые вещи, которых совсем не замечали другие. То есть, я мог заранее оценить какое-то событие, или же то, что может произойти, но пока еще не произошло. Опираясь на детали того, что было сейчас, я видел, а, точнее сказать, понимал вариант будущего.

Причем, люди вокруг меня: мои друзья, школьные товарищи и прочие, почему-то весьма легкомысленно ничего не замечали. Они вели беззаботную жизнь, радовались, ссорились и делали что угодно, но не понимали смысла того, что имеет место в их жизни.

А вот я понимал, и испытывал от этого одни неудобства. Потому что большинство смыслов, какие я видел, сулили мало хорошего. Я, как врач, видел симптомы если не болезни, то состояния, которое может затем в будущем уже превратиться в болезнь.

Да, в полупустом стакане я видел пустоту, а не воду. То есть, я был пессимист. Но все это происходило потому, что я понимал: пустота стакана, даже если он наполнен ровно наполовину, значит гораздо больше, чем прозрачная вода в нем.

Далее пустота будет увеличиваться, когда вода в стакане начнет испарятся. И это в самом лучшем случае. А в худшем, эту воду, которая должна принадлежать, например, мне, может выпить кто-то другой, кого я даже не знаю. Возьмет и выпьет ее без спроса, когда захочет. Конечно, мне все это очень не нравилось.

Однако жизнь постепенно шла своим чередом. Закончив школу, я поступил в высшее учебное заведение. После того, как я разменял двадцать лет, я женился. Конечно, я еще оставался деревянным человеком, но все-таки уже развивался наряду со всеми.

Все женились и выходили замуж, это же случилось и со мной. Я даже было решил, что одиночество мне удастся преодолеть, раз я нашел себе пару. Какое-то время так оно и было, но потом все внутри стало прежним.

1. НАЧАЛО ВОЙНЫ

Мне никак не удавалось вырваться из ловушки, где умение понимать смыслы очень сильно осложняло мне жизнь. Энергия молодости, которая дарит увлечения, с возрастом уменьшалась. А неприятный осадок от умения думать все возрастал. Он густел и скапливался в душе, как скапливается известковый налет.

И вот в какой-то момент меня прорвало. Досада от упущенных возможностей, голая правда и вспышки гнева начали конкретно терзать меня, как крысы атакуют деревянного человека. Именно так я окончательно и превратился в Щелкунчика. Посреди новогоднего бала, чем мне представлялась недоступная жизнь многих людей, я был вынужден одиноко вести свой бой с крысами.

Под крысами я понимал дурные и отрицательные мысли и чувства, которые витали как во мне, так и во вне меня. Они не давали покоя и буквально мешали мне жить, как все. Из-за этого мое существование превратилось в какую-то суровую и нескончаемую борьбу.

Дон Кихот воевал с ветряными мельницами, но он был синьором. Поскольку я не имел в своем роду голубых кровей, мне приходилось бороться с крысами.

Впрочем, я не могу сказать, что воевал исключительно сам с собой. Хотя у меня другого выхода просто не оставалось. Ведь крысы готовы были терзать не только меня, но и других людей. Но, так как видел и понимал это только я, мне и приходилось одному держать против них оборону. Другие люди могли помочь мне разве что улыбками или же добрыми дружескими советами.

Они сидели в сухой лодке, а я барахтался где-то рядом. И я знал, что, если я утону, вслед за мной утонет и эта лодка вместе со всеми. Не я сам выбрал себе это занятие. Оно само выбрало меня в качестве куклы, такого маленького деревянного человека. Игрушки, которая колебалась внутри, как маятник.

Причем, если бы я рассказал другим людям в лодке, что происходит, мне не поверили бы. Меня бы приняли за пессимиста, который сгущает краски. Или, скорее всего, за фантазера, кто все это выдумал. Они приняли бы меня за того, кто просто не умеет жить. Вот чудак и выдумывает о жизни черт знает что.

В их глазах я бы, скорее всего, смотрелся как неловкий бегун, который спотыкается о какие-то мифические препятствия. Это была бы вполне логичная точка зрения на ситуацию. Я сам бы подумал так, если бы не имел за плечами собственный горький опыт.

Они умели жить, а вот я не умел. У меня так жить не получалось, хотя я изо всех сил и старался. И я не имел права разубеждать тех людей, кто сидел в лодке. Иначе мне пришлось бы пригласить их к себе, чтобы они разделили со мной участь Щелкунчика.

Не они, а я барахтался за бортом. Не они, а я вел бои с крысами. Поэтому каждый понимал и видел только свое. Но мы никак не смогли бы понять и принять друг друга, если бы я открылся. Я осознавал, что это исключено. И поэтому прилагал все усилия, чтобы, одолев крыс, забраться в лодку. Я очень хотел перестать быть Щелкунчиком, чтобы превратиться в нормального человека.

За что же я сражался? Как я уже сказал, мне очень хотелось преодолеть свое состояние и сесть в общую лодку к людям. Ведь я не получал от жизни, которая мне досталась, почти ничего. Жизнь не приносила мне радости, и большого смысла я в ней не видел. Мои подвиги все равно оценивать было некому.

То есть, своей борьбой я надеялся всего лишь изменить ситуацию к лучшему, вот и все. Каких-то высоких заоблачных целей я перед собой не ставил. Это была проза моей жизни, а отнюдь не поэзия. Иного варианта спасения у меня просто не было.

Если ты рожден Щелкунчиком, тебе придется либо воевать с крысами, либо колоть зубами орехи. Я предпочел делать первое. Заниматься вторым мне стало как-то совсем уже грустно. По мне, уж лучше война с кровью, чем бесконечная ореховая скорлупа. Даже у щелкунчиков есть свой кодекс чести и занятие, которого они избегают.

В самый тяжелый период своей жизни я ощущал себя игрушкой, которая стоит одна с саблей против полчищ крыс посреди новогоднего бала. Стоя, я трубил тревогу, почти бил в набат. Я сигналил другим людям: очнитесь! Сейчас крысы меня растерзают, а потом накинутся и на вас. Люди, очнитесь.

* * *

Но меня никто не слышал, и вообще никто не принимал за Щелкунчика. Наоборот, мне улыбались и хлопали по плечу, приглашая за новогодний праздничный стол. Я смотрел в потолок, как в синее небо, взывая к богу. Но в ответ хрустальная люстра равнодушно светила мне, как белое солнце пустыни.

Отчаяние порой накатывало на меня, как крысы стаей набрасываются на добычу. Самое страшное в такой ситуации, это ощущение полного одиночества. Это когда ты не знаешь, кто или что присутствует у тебя за спиной. В такие минуты чувствуешь себя особенно скверно.

Острая сабля спасала меня в эти роковые мгновения. Со мной был мой ум, острый как бритва. Именно он все-таки отпугивал крыс. Страх крыс передо мной придавал мне новые силы и волю к борьбе. Власть тьмы в комнате отнюдь не была полной, и кажется, что и сама тьма нехотя понимала это.

Но расслабляться мне тоже не стоило. Ведь страх, или же излишняя самоуверенность могли тотчас обнулить все мои подвиги. Мне приходилось балансировать между полным поражением и пьянящей победой. Игра шла по-крупному, ведь крысы тоже могли потерять все.

Если все убедятся в победе одинокого героя над крысами, кто же тогда вообще будет воспринимать их всерьез? Я сражался за жизнь, и еще бился за свою честь. За честь Щелкунчика, которая умещалась на острие моей сабли. А крысы сражались за свою власть и могущество, потому что чести у них давно уже не было.

Как Щелкунчик я остро ощущал боль, что моя любовь находится далеко от меня. Нет, у реального Щелкунчика не было своей прекрасной Мари на сцене. То есть, она была близко, и я даже разговаривал с ней. Но она видела во мне забавную елочную игрушку, которая не стоит даже ее любопытства, не говоря уже о каком-то любовном внимании. Меня она буквально не воспринимала всерьез.

Вокруг нее были разные кавалеры, перед которыми моя острая сабля казалась короткой. Она выглядела какой-то игрушечной, но не настоящей. Хорошо еще, что я сам не поверил в это. Я верил если не в себя, то уж в свою саблю точно. Сабля стала продолжением моей руки, даже когда казалось, что уставшая рука Щелкунчика уже онемела.

И я боролся отнюдь не за любовь, для меня все было куда серьезнее. Я уже боролся за саму жизнь. Это было единственное, что оставалось мне делать в той ситуации. Щелкунчик еще был игрушкой, но он совсем не хотел умирать. И он не собирался сдаваться на милость крысам.

Да, я был Щелкунчиком – инструментом, созданным колоть орехи. Я колол зубами орехи, которые гости ели с большим удовольствием. Но, будучи в таком униженном положении, я все-таки хоть что-то, но делал. Орехи я раньше грыз, и еще махал саблей, не давая крысам легко растерзать себя.

В какой-то момент я понял одну простую вещь: нельзя предавать себя даже если от тебя все отвернулись. Даже если ты вдруг онемел, и тебе изменяет какая-то часть тела, все равно нельзя изменять себе.

Тогда ко мне, как к Щелкунчику, на помощь пришло привидение. Оно появилось в ночи в образе Александра Суворова. Я вспомнил, как в школе изучал его жизнь и удивительный переход через Альпы. Суворов неожиданно появился в воздухе, сначала как дух, после принимая все более четкие формы. Вскоре передо мной стоял уже вполне живой человек.

Суворов встал передо мной в плаще: худой, опасный и быстрый, как белый соболь, который бьет добычу гораздо крупнее себя. С холодными и решительными глазами. С точными и весьма уверенными движениями.

* * *

Гость спокойно объяснил мне, как он один перешел через Альпы с больным, измученным войском. Говорил он ровно и тихо, без пафоса, стоя передо мной, закутавшись в длинный плащ.

Сначала он рассказал, что в свое время провел удачную компанию в Италии, где разбил и крепко потрепал французов. Но вся проблема была в том, что его армия во главе с ним была далеко от России. И Суворов физически не мог эвакуировать туда раненых и больных. Он даже не мог обеспечить себе снабжение без вклада союзников. А союзники-австрийцы, которые сами упросили его прибыть в Италию, дабы поправить свои дела, от него отвернулись. В какой-то момент они просто отошли от дел.

Австрийцы тогда совершили очень тонкое предательство. И суть его заключается в том, что фактически они просто были в стороне, хотя формально вроде бы ничего и не нарушили. Австрийцы сделали вид, что озабочены другими делами.

Когда он понял это, решение созрело мгновенно. Суворову уже не имело смысла пенять на ненадежных друзей. Ему нужно было срочно решать возникшую перед ним задачу: спасти армию. Вариант у него оставался только один: переход через Альпы. Иначе его армии пришлось бы в полном составе капитулировать. Это Александр Суворов сразу отбросил.

Еды и провизии у него оставалось в обрез. Но, все равно домой через Альпы надо было идти. Положение стало отчаянным, сложности увеличивались с каждым днем. Горная альпийская тропа была дорогой смерти. Там можно было потерять все войско, не сделав ни единого выстрела, и не получив ни единый выстрел в ответ. Даже у такого превосходного охотника, как белый соболь, тоже иногда бывают черные дни.

Колебаний у Суворова не было, ему следовало продолжить начатое. Дальше уже был сам Альпийский поход, или переход, который Суворов мне практически не раскрыл. Так, несколько общих фраз. Словно после того, как он принял решение, остальное оказалось всего лишь делом техники.

Конечно, я понимал, что так сухо и просто о драме мог говорить только неординарный человек. А себя я таким все-таки не считал. Но главное, что Щелкунчик уловил еще и другое. В критический момент нельзя тратить попусту свои силы и чувства. Нельзя драматизировать ситуацию, которая итак содержит все признаки драмы.

Иначе все может закончиться трагедией, или же еще хуже – бездарной смертью. А я уже видел такие глупые и бездарные кончины людей в своей жизни. Тем временем, Суворов слегка коснулся моего плеча и исчез. Он растворился как в воздухе, хотя в новогоднем праздничном помещении было весьма душно.

2. ВЫХОД ИЗ ОДИНОЧЕСТВА

Я снова остался возле елки один. Но теперь, по крайней мере, я уже имел совет от знающего человека. Я все-таки успокоился, и Щелкунчику сразу стало немного легче. Если Суворов сумел победить обстоятельства, то я чем же хуже? Сабля в любом случае была со мной.

В это же самое время за праздничным столом царило веселье. Никто из гостей не замечал баталии, которая разыгрывалась между мной и крысами возле новогодней елки. Так, сказал я себе, не надо истерически драться, а стоит попробовать взять себя в руки.

Мне надо просто воевать, как будто это какое-то обычное дело. Что-то вроде гимнастики. Моя сабля сразу заговорила, а точнее заговорила кисть, которая сжимала рукоять сабли. Она начала делать резкие и выверенные движения, словно я давно уже был учителем фехтования.

Другая часть моей правой руки выступала уже продолжением кисти. Она и сабля слились воедино. Несколько неожиданных движений, и вот уже первая крыса пала к моим ногам. Она опрометчиво сама атаковала меня, за что и поплатилась.

Вторую крысу вскоре уже убил я сам. Это произошло во время моей атаки, когда крысы немного растерялись, и не смогли вовремя перестроиться. На поле боя моментально поменялось все. Теперь было непонятно, кто же охотник, а кто его жертва.

Если раньше крысы видели в Щелкунчике плоскую деревянную куклу, по сравнению с кем даже они выглядели не такими отталкивающими, теперь эта деревянная кукла, то есть я, пролила первую кровь, и кровь крысиную.

Они могли, конечно, и дальше презирать меня, но не считаться со мной крысам было уже невозможно. Я же, тем временем, окончательно успокоился и даже, кажется, не устал. Наоборот, у меня поднялось настроение. Да, труп врага всегда хорошо пахнет. Он пахнет так даже и в том случае, когда этот враг убит тобой только что.

Своими успешными действиями я отвоевал себе пространство на поле боя. Оно было уже шире реальной длинны моей сабли. Теперь крысы боялись прыгать ближе ко мне, иначе я бы еще кого-нибудь из них зацепил. Мои враги стали более осторожными о расчетливыми.

Но внутренняя организация у них никуда не пропала. И теперь они воевали против меня более слаженно, выставляя вперед, ближе ко мне, какую-то второстепенную крысу. Опытные бойцы среди стаи крыс находились настороже во втором эшелоне.

Они ждали подходящего для себя момента, чтобы вступить в бой. Хотя я уже все равно чувствовал себя лучше, и даже позволил себе опустить саблю, чтобы оглянуться на елку. На ней висели разные украшения: праздничные шары, и еще такие же кукольные персонажи, как я.

Олени, нарядные чукчи, какой-то новогодний шут, похожий на джокера, смотрели на мой бой и мне явно симпатизировали. Нет, никто из них с елки ко мне не слез, и не встал рядом. Но мне все равно было приятно.

По крайней мере, теперь я был не один, а точнее, больше не чувствовал себя одиноким. В конце концов, они болели за меня, хотя ничем другим мне и не помогали. А почему собственно не помогали? Моральная поддержка со стороны, разве это не помощь? Помощь, да еще какая!

Теперь я не просто рубился с крысами, а на публике давал открытый спектакль. И за это публика относилась ко мне благосклонно. Так что, я уже старался не подвести ожидания таких же, как я, елочных игрушек.

Я повернулся лицом к крысам, и наша баталия продолжилась. Странно, но до сих пор Щелкунчик не понес почти никакого урона. Даже мой военный мундир никак не пострадал. Да и без этого я уже чувствовал себя гораздо лучше.

Часы и минуты борьбы приводили к тому, что стойкость деревянного солдата начала сочетаться у меня с высокомерием гвардейского офицера, кто даже в бою не снимает белых перчаток. Я уже был весьма горд собой. И у меня довольно неплохо все получалось.

Ради полноты картины, скажу вам еще вот что. Не надо думать, что я всю жизнь только и делал, что воевал с крысами. Когда передо мной возникала какая-то бытовая проблема, и тем более острая, я естественно переключал внимание на нее.

Каждый день мы с вами все сталкиваемся с проблемами, иногда очень большими. Поэтому значительную часть своей жизни я, как и вы, тоже был занят. Но едва я освобождался, и мог вроде бы перевести дух, как все становилось на свое место.

Тот самый Новый год, елка с забытыми игрушками в сумраке праздника жизни, не говоря уже о крысах, снова возвращались ко мне. Они снова упорно брали свое, и я опять безмолвно превращался в Щелкунчика.

* * *

И хотя параллельно в нормальной жизни я успел много чего сделать, например, получил недвижимость в черте Москвы, и дал своим детям хорошее образование, на моем поле боя с крысами почти ничего не менялись. Только годы быстро вперед летели, вот и все.

Вообще, мой внешний и внутренний мир разительно отличались. Внешне на публике я даже казался преуспевающим человеком. Мужчиной с семьей, и достаточно неплохим положением. Я знал, что мне даже завидуют другие люди, не понимая того, что завидовать им нечему.

Так как мне не удавалось вырваться из своего темного мира, я старался выглядеть хорошо хотя бы на людях. Поэтому знакомые меня даже хвалили за внешний вид. Когда ты не можешь что-то одно, стараешься компенсировать это чем-то другим. Чем-нибудь да сгладить, лишь бы не водкой.

Да, я совсем забыл вам сказать, как выгладел Щелкунчик. На мне плотно сидел красный военный сюртук с пуговицами. Еще я носил обтягивающие красные брюки и сапоги такого же цвета. Сверху на голове Щелкунчика сидел высокий головной убор – бикорн.

То есть, это была шляпа со сплюснутыми полями, вроде той, которую носили во времена Наполеона. Ее можно было одевать по-разному: вдоль головы, или же одеть поперек. Тогда один угол этой шляпы уже нависал над носом. Но я не одевал ее так, ведь это мешало мне видеть всю панораму боя.

Головной убор я носил синего цвета, с круглой бляшкой и белым коротким пером страуса. И наконец, рубашку под сюртук я, естественно, тоже одевал белую. На моем золотистом поясе крепились ножны, куда я вкладывал свою саблю, когда изредка не фехтовал ею. Именно так я и выглядел, когда снова становился Щелкунчиком.

Как видите, на себе я не экономил, хотя и не переставал быть деревянным. Внешний вид – это единственное, что помогало мне в трудные минуты справляться со своими внутренними проблемами. Форма помогала мне все еще держать бой. Хотя бы внешний вид никогда не изменял мне.

Щелкунчику было важно лучше выглядеть, чтобы удачно воевать с крысами. Красивая одежда воодушевляет, а настрой очень важен в бою. И еще скажу кое-что о воодушевлении. Праздничная музыка и новогодние песни, которые звучали за тем столом, меня как-то не трогали.

Какое мне было до них дело? Однако, чтобы придать возвышенность моей борьбе, которая напоминала что угодно, но не оперу и балет, я сам прокручивал внутри себя музыку итальянского композитора Антонио Вивальди. Тогда внутри меня звучал его «Шторм». Не сражаться же мне с крысами под музыку популярную дискотеки, где пела одна раскрученная латиноамериканская певица.

В моменты, когда на импровизированном поле боя у елки мы сходились в бою, и в стороны летели окровавленные клочья шерсти и щепки из дерева, я мысленно слышал один эпизод симфонии Вивальди. Там струнные музыкальные инструменты наигрывали морскую бурю с завихрениями злого зимнего ветра.

А за окном, словно откликаясь на мою просьбу, ветер действительно бросал россыпи снега в витраж. Было уже довольно поздно, и маленький снежный вихрь отскакивал от оконных стекол, едва успев их коснуться. Не только в праздничной комнате, но и на улице тоже творилось черт знает что.

Моей борьбе, очень похожей на труд мясника, полосующего острой саблей крысиные туши, это придавало особый смысл. Настоящая музыка и создана для того, чтобы помогать нам в такие критические мгновения. Ведь любовные переживания, к сожалению, в нашей жизни случаются не так уж и часто. Во всяком случае, о них гораздо чаще и лучше поют.

3. ТАЛЕЙРАН

Войну с крысами из стремительной мне уже удалось перевести в позиционную. Их было больше, но позиционная война немного уравнивала наши шансы. Ведь у крыс тоже далеко не все получалось. Они тоже испытывали проблемы, иначе исход боя был бы уже давно известен.

В нашей битве у елки стало куда меньше эмоций и гораздо больше расчета. Проигрывать никто из воюющих не хотел. Игра, то есть битва, превратилась в шахматную партию, где каждый ожидал ошибки соперника, чтобы ответным выпадом нанести ему новый ущерб.

Крысы работали сообща, как одна хорошо организованная банда разбойников. То одна, то другая крыса выдергивали меня на себя, давая возможность свободной особи вонзить зубы в Щелкунчика. Так я все-таки получил себе косую царапину на лбу. А в другой раз одна крыса, немного не рассчитав, порвала зубами плечо моего военного сюртука.