Solum
* * *
Вода.
Вокруг все было мокрым и солёным.
Морская вода, пробираясь до самого мозга, стала забивать мне рот и нос.
Я был под водой, но на какой точно глубине понять не мог. Начал работать руками и ногами не понимая, в какую сторону мне нужно грести. Открыв глаза, я увидел солнечные лучи еле – еле пробивающиеся сквозь мутную водную толщу, откуда-то сверху. Меня крутануло. Лучи пропали, но появились снова. Я выпустил немного воздуха из носа, глянул направление пузырьков и поплыл за ними, пытаясь на ходу успокоиться, сэкономив при этом воздух и не поддаться иллюзорным видениям и надеждам близости водной поверхности.
Я доплыл.
Выплыл.
Лишь до поверхности, но доплыл. Сам. Без чьей-либо помощи. Хватая ртом воздух, стал оглядываться в поисках суши, глаза жгло от соли, и они, сами по себе, периодически закрывались. Приходилось преодолевать дискомфорт и боль, чтобы хоть как-то ориентироваться.
Песчаный пляж.
Я разглядел.
Увидел.
Мутноватая бежевая полоска. Погреб в ту сторону. Во рту пересохло. Сзади накатила волна. Меня скрыло под водой, но, почти сразу, я снова оказался на поверхности и продолжил грести к светлой полоске берега.
Опять волна, уже посильней, меня крутануло под водой и пришлось снова открывать глаза, чтобы ориентироваться по пузырькам воздуха. Силы уходили. Волна, а я не успел ещё всплыть на поверхность, потащило вниз, на дно, открытые глаза, пузырьки, попытка доплыть до солнечных лучей, волна…
…теряю сознание, воздуха не хватает, волны не прекращаются… не понимал, где верх, а где низ, в глазах темнеет… теряю сознание, воздуха не хватает, пузырьков не видно, волны не прекращаются…
…волны… воздух… сознание…
…
Левого плеча что – то дотронулось, что – то острое. Я распахнул глаза, но сразу закрыл их, жгло невыносимо. Ко вкусу соли на губах добавилась жуткая изжога и жжение в груди. Все-таки наглотался. Лёжа на песке лицом вниз меня вырвало. Вырвало на песчаный, бежевый пляж. Грудь свело судорогой, жжение сменилось нарастающей болью, но я приходил в себя.
Я смог.
Я выбрался.
Я жив.
– Вставай, – сказал мне знакомый голос, в левое плечо что – то уткнулось.
В ответ я смог только промычать, а затем, сквозь боль, приоткрыл левый глаз, и увидел песчаную косу, уходившую далеко за горизонт. Волны тихо и мирно облизывали его края и также отходили назад, возвращаясь в свои владения. Голубое небо, солнце.
– Вставай, – повторил голос. Касание плеча.
– Отвали, – с трудом преодолевая боль в груди, произнёс я, – не видишь мне хреново.
– Вставай, – не обращая внимания на мои высказывания, произнёс голос и снова ткнул меня.
Я приподнял голову от песка. Правый глаз не видел, сильно болел и был зажмурен. Подобрав руку, я подложил её под голову. Лежал недолго, голос продолжал меня чем – то тыкать и повторять, чтобы я вставал.
– Сейчас, сейчас – не выдержал я и приподнял голову. Никого. Глянул чуть дальше, за спину, повернув голову. Трость, точнее её бронзовый наконечник, который упирался мне в левое плечо. Вот он приподнялся и снова воткнулся обратно.
– Вставай, – произнёс голос.
– Да ё моё, – меня начинало это бесить, – отвали. Левой рукой попытался поймать трость, закинув её за спину. Тщетно… попытался опять, снова неудача. Рука устала и начала неметь, я кинул её обратно на песок.
– Вставай, – голос издевался.
Я согнул левую руку в локте, упёр её в песок и попытался перенести часть веса на плечо. Получилось. Медленно вытащил правую из – под головы, согнул в локте и также упёр в песок… Меня начало трясти… Руки предательски дрожали.
– Вставай, – произнёс голос и тростью впечатал меня обратно.
– Твою мать, – крикнул я, отплёвываясь от песка – как я встану, если ты мне мешаешь? Не даёшь встать.
– У – у – у, злой, – насмешливо протянул голос, – нам, злые не нужны, – он убрал трость. Послышался звук шагов и хруст песка, голос обошёл меня и встал у головы.
– Вставай, – снова произнёс он, но тростью в плечо тыкать не стал. В ответ я только глубоко вздохнул.
Приподняв голову, я увидел пару черных классических мужских туфель, с острыми, повёрнутыми в мою сторону носами. Трость между ними, её бронзовый наконечник, серые брюки, слегка зауженные к низу, довольно знакомые. Я приподнялся на руках и взглянул на лицо…
…солнце ударило мне в глаза… солнце светило из – за головы незнакомца… солнце не позволяло мне ничего разглядеть… не позволяло разглядеть его лицо…
Я уронил голову обратно в песок.
– Вставай, – произнёс незнакомец и ткнул меня тростью в левое плечо…
* * *
Я открыл глаза. Сам. От неожиданности стал моргать ими как сумасшедший. Сразу двумя, без помощи чьих-то огромных рук, вообще без чьей-либо помощи. Зажмурил левый глаз, оставив открытым правый, затем наоборот. Делал это снова и снова, как во сне. В том сне про лес. Я готов был делать это бесконечно. Я наслаждался. Теперь я не такой уж и беспомощный, теперь я не такой уж бесполезный, теперь я могу…
…«к черту всё, к черту! Я долбаный паралитик, прикованный к медицинской каталке, не способный даже слезы себе вытереть, не способный даже глаза рукой прикрыть, если в них будет светить солнце, зато… зато, я могу моргать. Твою мать, какая радость, я могу моргать»!
Глаза заслезились, я начал плакать. Теперь, я знал каково это, плакать без эмоций, плакать без мимики на лице, плакать, не в силах спрятать свои слезы и спрятаться самому, не в силах контролировать себя.
«Где доктор? Где этот, чёртов доктор» – закричал я, про себя, но закричал, закричал где – то в своих мыслях, где – то глубоко внутри головы.
– Не кричи, – Гурти, произнёс это довольно тихо, но я сразу узнал его голос.
«Черт возьми, Гурти, где доктор?» – я надрывался, из – за слез ничего не было видно, – «что вообще происходит?»
Раздалось, какое-то шевеление, что-то скрипнуло, послышались тяжёлые шаги. Здоровяк подошёл ко мне и встал у каталки. Лицо его вновь скрывал капюшон.
– Успокойся немного, – произнёс он, – доктор старается. Скоро ты сможешь говорить со всеми. Скоро все тебя будут слышать. А сейчас, дайка я тебе помогу, – после этих слов, из-под своей накидки, он достал небольшой кусочек ткани, который оказался маленьким детским платком с сердечками и кружевными краями и, протёр им мои глаза.
– Лучше? – спросил он вслух.
«Да, спасибо» – произнёс я про себя.
– Док скоро придёт, – добавил Гурти, убирая платок под накидку.
«Где я?» – я снова задал вопрос, глядя на здоровяка.
Некоторое время он молчал и просто смотрел на меня из-под своего капюшона, затем глубоко вздохнул и отошёл, спустя несколько секунд послышалось шевеление и скрип дерева. Я понял, что здоровяк присел на стул или табуретку.
«Ну?» – я стал водить глазами в разные стороны.
– Как тебя зовут? – не замечая мой вопрос спросил меня Гурти.
«…», – я промолчал. Промолчал не из – за того, что не хотел говорить, а из – за того, что не знал, что мне ответить, промолчал из – за того, что не знал, как мне ответить, я… я не знал… я не знал своего имени… я не помнил, не помнил ничего…
– Я не слышу тебя, – как бы повторил свой вопрос здоровяк, – но чувствую, что ты в замешательстве. Что случилось? – этот было похоже на издевательство.
«Я не знаю», – ответил я, – «я не помню».
– Там, где мы тебя нашли, не должно было тебя быть, – Гурти глубоко вздохнул и продолжил, – что ты там делал? – мне показалось, что здоровяк разговаривал на непонятном мне языке, так как я понятия не имел, о чем идёт речь.
«…», – я молчал.
Гурти встал, я снова это понял по скрипу, подошёл ко мне и положил свою огромную пепельно-телесную ладонь на мой лоб и наклонился к моему лицу всей темнотой, надвинутого до подбородка, капюшона. Я почувствовал себя не комфортно, скованно, скованно морально, но поделать ничего не мог, лишь несколько раз моргнул.
– Если ты ничего мне не скажешь, то Док заставит тебя это сделать, а это плохо, – здоровяк не угрожал мне, совсем нет. В его голосе, я даже улавливал нотки сочувствия, но ответить мне было нечего.
«Кто же ты?» – раздалось у меня в голове.
«Я не знаю», – спустя некоторое время ответил я.
Здоровяк хмыкнул, тяжело вздохнул и постучал несколько раз пальцами мне по лбу, поднял голову, будто прислушиваясь и произнёс.
«Как ты это делаешь?» – спросил я здоровяка, – «у меня в голове. Как?», – однако тот ответить не успел, а лишь произнёс:
– А вот и Док, – с этими словами Гурти выпрямился и, отойдя от меня, вернулся на своё место, усевшись на стул.
Послышался звук открываемой двери.
– Ну как там Лаки? – спросил здоровяк.
– Нормально, – небрежно ответил скрипучий голос и подошёл ко мне. – Ну что мой дорогой, моргать мы научились, – Док снова держал руки пальцами вверх, как при молитве. Его зрачки снова приняли нормальный размер, – как ты себя чувствуешь?
«А как ты думаешь?» – произнёс я, осознавая, что меня услышит только здоровяк.
– А ты, что сидишь? – зло бросил Док, – давай, делай то, что умеешь, – он вытянул руку и щёлкнул длиннющими пальцами в моём направлении, – я хочу знать, что у него в голове, – костлявая рука Дока вернулась обратно, образовав вторую часть «домика», – или ты забыл зачем ты здесь? – зрачки одновременно сузились, а его скрипучий голос стал совсем невыносимым и срывался то и дело на визг.
– Да Док, – ответил здоровяк, и только сейчас, я услышал нотки печали в его голосе, глубокой печали, – простите меня Док.
– Я не для того спас ваши никчёмные жизни… не для того купил вас у Фарсийцев, чтобы вы прохлаждались и ни хрена ни делали, – доктор не умолкал, мне захотелось оглохнуть, чтобы не слышать этот мерзкий голос, голос полный злобы, ненависти и унижения, – знаешь где бы вы сейчас оба были, если бы не я?
– Простите Док, – снова повторил здоровяк. Скрипнул стул или табуретка, звук шагов, Гурти подошёл ко мне и встал возле каталки.
– Ну, – протянул доктор, – чего мы ждём? – похоже, что он был в ярости, левый край маски был заметно мокрым, Док нервно жевал его, а по повязке, торчащей из его рта медленно стекали слюни.
Гурти повернул ко мне голову и на какое-то мгновение, я почувствовал его взгляд, почувствовал, что он смотрит прямо мне в глаза, смотрит прямо внутрь меня самого, хочет, чтобы я ему помог, но как? Здоровяк хочет, чтобы я его поддержал. Но в чем? Пока я не мог ничего понять, пока не мог никому помочь, никого поддержать, пока не мог… пока…
– Назови своё имя? – произнёс Гурти, обращаясь ко мне.
«Ч-ч-что?» – переспросил я, – «Гурти, ты же спрашивал уже», – я снова был в замешательстве, – «я не помню ничего».
– Как как ты сказал? – здоровяк, будто меня не слышал, – Вонг? Странное имя. Откуда ты? – я оторопел. Доктор внимательно смотрел на меня, перебирая пальцами на уровне груди, – из Кардаса? Хм, давненько к нам не захаживали Кардасийцы, – я не понимал ни слова, – что ты?…
– Довольно, – Док вскинул руку и остановил Гурти, тот слегка склонил голову:
– Да Док.
– Если ты Кардасиец, то, где твой знак отличия, где племенная татуировка, – с подозрением спросил доктор, продолжая разглядывать меня сквозь свои маленькие смешные очки.
Гурти посмотрел на Дока, повернул голову ко мне. Его подбородок едва заметно дёрнулся, он нервничал.
– Ты слышал вопрос Кардасиец, отвечай, – здоровяк был серьёзней некуда, мне оставалось лишь моргать и переводить взгляд с него на доктора.
– Ну? – снова проскрипел Док и несколько раз прожевал край медицинской маски, – что он отвечает? – теперь доктор смотрел на Гурти с тем же подозрением, что и на меня.
– Он говорит, что пока не нанёс племенное тату. Говорит, что ему ещё нет тридцати. Говорит, что отличительный знак наносится лишь тогда, когда это разрешит совет старейшин, а совет соберётся лишь после того, как он достигнет совершеннолетия, когда ему исполнится тридцать, – от удивления, я открыл рот, в своём сознании, но открыл. То, что я ничего не помнил, никак не вязалось с тем, что сейчас говорил здоровяк, никак не вязалось с тем, что было спрятано где – то глубоко внутри меня, то, что мне предстояло ещё вспомнить и понять.
Я это понимал. Как никогда понимал.
– Хм, – задумчиво произнёс Док, – все верно. – Он поднял голову и посмотрел на потолок, затем опустил её и снова прожевал левый край маски, – Фарсийцы с радостью купят тебя и перепродадут твоему племени за бо́льшую стоимость, – он перебрал пальцами, – как удачно. – Док опустил руки вдоль своего тощего тела и посмотрел на здоровяка, тот поднял голову в капюшоне, но сразу опустил её в пол.
– Значит так, остальное, я доделаю завтра. На сегодня хватит, – он направился к выходу и хлопнул в ладоши. Лампы погасли, а спустя мгновение снова заморгали в, только им известной хаотичной последовательности, – ты, Гурти, прибери здесь все, – он бегло пробежался глазами по помещению, – а когда проснётся твой братец – лентяй, поможет тебе. До завтра, – хлопнула дверь, доктор ушёл, здоровяк снова глубоко вздохнул, всё ещё глядя в пол, он переминался с ноги на ногу стоя у медицинской каталки.
«Что это сейчас было?», – привычно спросил я про себя, зная, что здоровяк все слышит.
– Я не знаю, – Гурти поднял голову в мою сторону, оторвав взгляд от пола, – я сделал плохую вещь, я обманул Дока, он накажет меня. Опять запрет в тёмном подвале на неделю… там сыро и темно, там только стены, – его голос задрожал, изменился, стал похож на голос десятилетнего мальчишки, который что – то натворил и его поймали. Я не мог поверить своим глазам. Я не мог поверить, что этот исполинских размеров здоровяк, мог чего-то бояться, потому, как он был напуган, и напуган и довольно сильно.
Мне стало жаль его.
«Но… зачем?» – снова задал я вопрос своим внутренним голосом.
– Я не знаю, – он снова уставился в пол, – просто мне показалось, что так будет правильней, мне показалось, что настал тот день. День, когда все изменится. День, когда все будет по-другому, – мне показалось, что здоровяк улыбнулся, – брат говорил об этом дне, он говорил: «Гурт, скоро настанет тот день, когда мы сможем быть свободными, когда мы сможем делать то, о чем всегда мечтали, идти туда, куда всегда хотели», – здоровяк говорил, парадируя голос Лаки, мне показалось это смешным. – Именно так он говорил. Как же это было давно, но все же.
«Брат?» – от неожиданности, я произнёс это губами, конечно, они не пошевелились, но Гурти меня понял. Он повернулся на дверь, куда вышел Док, снова ко мне и произнёс:
– Лаки, тот худощавый парень, ну, который тебя поднял на «трак». Да, он мой брат, – он сказал это с завидной гордостью.
«А доктор?» – я не унимался, – «кто он? Что с его глазами?»
Здоровяк снова уставился в пол, осунулся. Я понял, что вопрос ему не понравился, ему, в принципе, не нравился Док. Но почему?
«Не хочешь, можешь не отвечать…», – поправился я.
– Нет, нет, все хорошо, – снова голос десятилетнего мальчишки, но немного твёрже, – он наш хозяин, не отец, но хозяин, – Гурти умолк, а затем спросил, – а что с его глазами?
Голова шла кругом. Задавать, какие – либо вопросы дальше, я не хотел, возможно больше боялся, нежели не хотел. Не особо понимал, что именно, но, скорее всего, боялся. Мне необходимо было отвлечься, вспомнить, что случилось, что произошло и, почему я здесь, здесь, мать вашу, в какой – то задрипанной комнате с сумасшедшим очкариком – врачом, с его непонятными глазами. С врачом, который хочет меня продать на, каком-то рынке, какому-то племени, в которое меня «прописал» огромный мужик с непонятным цветом кожи и умеющим читать и разговаривать мыслями.
Стало мутить.
Я почувствовал, как учащается сердцебиение. Возможно, вспотел, не понял, не мог понять. Мне стало не по себе, стало страшно. Чертовски страшно. Снова комок в горле. Мерзкий такой, будто сейчас вырвет. Я собрался. Не физически, подсознательно, ведь сознание, это всё что на данный момент я мог контролировать.
Но был ли это контроль?
Скорее, был ли это контроль моего сознания мной самим?
«Послушай Гурти…» – начал было я.
– Можно просто Гурт, если так будет тебе удобнее, – перебил меня здоровяк.
«Хорошо, Гурт. Ты говорил, что там, где вы меня нашли, там меня не должно было быть. Я не понимаю…» – мои глаза помутнели, я несколько раз моргнул.
Слезы.
Опять чёртовы слезы.
– Не волнуйся, – успокоил меня здоровяк.
«Я, просто хочу вспомнить, вспомнить хоть что-нибудь» – моргать пришлось часто, – «я абсолютно не понимаю, что происходит. Кто такие, эти ваши, Фарсийцы, Кардасийцы, для меня это незнакомо всё. Да, я вижу, где нахожусь, вижу, что ты реален, что реален этот твой, чёртов доктор, брат, стены, потолок, лампы, грёбанный воздух, но я понимаю, что меня здесь не должно быть, что это, какая-то случайность. Я ощущаю, что не принадлежу ни к одному, сказанному тобой и спрашиваемое Доком. Ни к чему не имею отношения. Ощущаю, что не принадлежу этому вашему миру. Где – то глубоко внутри себя, я понимаю, что все окружающее и происходящее для меня непривычно, и это, не оттого что я ударился головой или, что ещё похуже. Я будто только что родился, как будто всё только началось. Вот прямо сейчас, точнее тогда, когда вы меня нашли. И это единственное что у меня сейчас в голове, это единственное что я могу понять» – все это время голова здоровяка была направлена ко мне, он, не шевелясь, разглядывал меня. Слушал или нет, было не ясно, но разглядывал с большим интересом. Каким – то образом я это ощущал.
– Пойду, проверю Лаки, – с этими словами он развернулся и направился в ту сторону, куда ушёл Док, – видимо пора, – снова раздался знакомый скрип двери, а потом звук удаляющихся, по коридору, шагов.
Я снова уставился в потолок. Хотелось кричать. Орать. Орать, кататься по полу и бить кулаками. Хотелось исчезнуть, свернуться в маленький комок и пропасть, испариться, раствориться в воздухе, улетучиться, перенестись в другое, более знакомое для меня место, домой, к себе домой, в свою квартиру… стоп…
…квартира…
Внезапно, перед глазами отчётливо возникла комната, точнее кухня, абсолютно бесцветная, черно – белая картинка предстала моему взору. Нечёткая, она периодически мутнела, словно фотография в передержанном проявителе, вновь возникала, словно издалека и снова пропадала. Очертания газовой плиты, тёмной, цвет не разобрать, четыре конфорки. Холодильник у окна, высокий. Самих окон два, хотя нет, три. Небольшие, с деревянными рамами. Чистые, словно прозрачные, стекла. За ними ничего не видно, слепит, слишком ярко светит солнце. Я повёл глазами в сторону, будто осматривал кухню, находясь в ней. Картинка покачнулась, но поддалась. Стол, чуть дальше диван… телевизор на стене. Большой.
Слезы перестали, но снова появился неприятный комок в горле. Видение исчезло. Как будто кто – то выключил проектор. Картинка пропала. Фотография почернела и будто упала на пол. Я вспомнил… немного, но вспомнил…
«… нужно вернуться на то место, где меня нашли. Нашли эти двое. Эти два странных брата. Да, пока не вернулся доктор нужно вернуться… надо просить их… уговаривать… умолять, но вернуться…»
Где-то за дверью послушалось слабое бормотание, видимо, Лаки проснулся и разговаривал со здоровяком.
«Гурт!» – позвал я. Тишина, – «Гурти!» – повторил я чуть громче, понимая это лишь про себя.
Голос Лаки становился громче, ещё и ещё. Мне показалось, что он кричал. Да, он практически орал, через силу, сквозь слабость, но орал, что было мочи. Следом послышался голос брата, голос десятилетнего мальчика, он снова был чем-то расстроен или напуган. Лаки не умолкал, его голос стал неимоверно громким, таким, что я мог разобрать отрывки фраз…
– … ты понимаешь, что ты наделал, дубина… – голос худого срывался, он громко откашливался и сплёвывал, – … если Док узнает, а он узнает… – что – то разбилось за дверью, голоса Гурта теперь слышно не было, – … это конец, ты врубаешься братец, что это конец… – здоровяк молчал, – … я знаю, я знаю, что нужно сделать… – после этих слов Лаки, мне стало не по себе. Я стал кричать своим сознанием, звать Гурта, звать Лаки, не понимая, слышит он меня или нет, я орал, кричал, визжал…
…снова слезы…
…ком в горле…
…снова страх…
Дверь с силой распахнулась и, въехала в стену, с потолка посыпалась штукатурка, попала мне в глаза. Я зажмурился. Услышал голос Лаки.
– Ты идиот, братец! – полушёпотом, дрожащим и сиплым голосом, произнёс он где – то сбоку, – ты просто идиот. Но ничего, я все исправлю, – послышалось жалостливое сопение здоровяка, вошедшего следом. Я его не видел и, по всей видимости, он остался стоять в дверях.
– Лаки, не надо, прошу. Может это тот день…
– Заткнись, – оборвал его брат, – просто З. А. Т.К.Н.И.С.Ь, – каждая буква, отдельно разлетевшись по комнате в итоге, также отдельно прозвучала у меня в голове
Я открыл глаза, сначала один, очень медленно, затем другой, несколько раз коротко моргнул, чтобы сбросить слезы и штукатурку.
Лаки стоял надо мной.
По пояс голый, с жилистым, истерзанным шрамами телом и огромной татуировкой на груди и животе в виде механизма – шестерёнки и скрещёнными за ней двумя автоматами. Руки его были занесены над головой, одетой всё в тот же подшлемнике, держа исполинского размера мачете, с красной рукояткой и матово – черным безбликовым лезвием.
Я оцепенел, это странно звучит, но это было так. Затих не в силах произнести ни слова, не в силах проронить, ни мысли.
Слегка пошатываясь, Лаки смотрел на меня сверху вниз, глядя прямо в глаза. Его губы были крепко сжаты. Его скулы были сильно напряжены. Руки его едва заметно дрожали. Вот они медленно стали сгибаться в локтях, мачете стало медленно опускаться, он шмыгнул своим перекошенным носом и поднял орудие обратно, высоко над головой.
– Лаки, братец, может это действительно так, может это тот день? – голос Гурта стал более уверенным, десятилетний мальчик исчез, ушёл, пропал – ты же мне рассказывал.
– Заткнись. Ты знаешь, чем грозит обман, – руки худого стали дрожать ещё сильней, по жилистому телу, будто прошла судорога, – обмануть можно меня, но не Дока, не его… не его… ты помнишь, что было в прошлый раз?
«Гурт», – моё оцепенение прошло, – «Гурти, скажи ему…»
– Шшш, – произнёс здоровяк вслух, свою версию слова замолчи.
– Что шшш? Что шшш? – Лаки повернул голову в сторону брата, бросил на него беглый взгляд, сдул капли пота со своего кривого носа и снова повернулся ко мне. Мачете оставалось на месте.
– Ну, – теперь Лаки обращался ко мне, – сейчас я все устрою, – он переминался с ноги на ногу, опустил мачете к моей шее, в нос ударил кисловатый запах стали и пота, затем снова занёс его над головой. Он прицеливался, намечал место удара, – на кой хрен мы вообще туда попёрлись, а? Братец, зачем? Что же нам взбрело в голову-то?
– Брат, не нужно, прошу тебя, ты же сам знаешь кто нас направил, – голос Гурти стал совсем спокойным, спокойным и твёрдым, по всей видимости он полностью успокоился и потихоньку стал овладевать ситуацией.
Я на это надеялся.
Я в это верил.
Я этого ждал.
Глаза Лаки взмокли. По его щеке пробежала слеза. Он мотнул головой и вытер её о своё голое плечо. Мачете оставалось на месте, но стало дрожать ещё сильнее.
Он сомневался.
Лаки боялся.
Но чего?
– Брат, перестань, – здоровяк сделал шаг в сторону каталки, теперь я мог разглядеть его голову и плечи, – верь мне, – добавил он, – ведь я же всегда верю тебе. Прислушайся ко мне, ведь я всегда прислушиваюсь к тебе. – Ещё шаг. – Загляни внутрь себя. «Посмотри и узришь». Помнишь слова эти? Брат, помнишь, кто сказал нам это? – ещё шаг. Слезы покатались градом из и так красных глаз худощавого. Ещё шаг. Гурти поравнялся с ним и был уже на расстоянии вытянутой руки.
– Прости… – с этими словами Лаки зажмурил глаза, мачете, описав полукруг в воздухе, с бешеной скоростью полетело вниз.
Словно со стороны, словно в замедленной съёмке, я наблюдал за происходящим.
Все вокруг замерло, остановилось. Как по щелчку пальцев. В десяти сантиметрах от моей шеи, замерло громадное матовое лезвие. Лаки распахнул глаза и уставился на остановившееся и не достигшее своей цели оружие, которое он все ещё сжимал в своих руках. В его глазах, я отчётливо увидел страх и недоумение. Пошевелиться он не мог, не мог сдвинуться с места. Не мог опустить ниже своё страшное оружие, которое несло смерть, которое уносило жизни.
Слезы на его щеках замерли и лишь изредка поблёскивали в такт мигающим фосфорным лампам. Я глянул на здоровяка, тот неподвижно стоял с вытянутой, в сторону брата, рукой.
«Да какого хрена-то, а?» – вскрикнул я про себя, – «Гурт, что происходит?», – ответа не последовало. «Гурт. Твою мать, Гурти, ответь…», – тишина, лишь Лаки, озадаченно хлопал глазами, не в силах пошевелиться, держа в руках исполинских размеров мачете с красной рукояткой и матово – черным безбликовым лезвием.