Оценить:
 Рейтинг: 4.5

Закат созвездия Близнецов

Год написания книги
2004
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 13 >>
На страницу:
6 из 13
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

Университет возник в географическом центре города Волгограда. А сам город растянулся по берегу Волги чуть ли не на сто километров – почти как Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Однако условия жизни в городе были весьма далеки от американских.

Между относительно плотно застроенными островками многоэтажек, магазинов и школ зияли пустынные буераки, полные многолетнего мусора камышовые заросли и кривые домишки, которые восходили даже не к сталинградской эпохе города, а к ее предшественнице – царицынской. Именно на одной из таких пустошей и было решено возвести университет. Причем не где-нибудь, а на Лысой горе, как она именовалась в народе.

Когда-то, во времена Второй мировой, эта возвышенность являлась плацдармом ожесточенных боев советских и нацистских войск. На горе до сих пор было полно извилистых окопов, в которых местная ребятня находила ржавые патроны, дырявые каски, штыки и побелевшие человеческие кости. Именно там стояли несколько мрачно-сизых корпусов психиатрической клиники номер семнадцать. Однако сама Лысая гора, казалось, ждала стройки десятилетия.

Таковой и стало возведение здания университета. Говорят, что местные бюрократы, рисуя столичным контролерам прелести данного места, указывали дланями на Волгу, бегущую внизу, за лесопарком, железной дорогой и пятиэтажками.

– Наши студенты смогут любоваться великой русской рекой, – восторженно говорили они. – Посмотрите, товарищи, какой великолепный вид! А если присмотреться, – они указывали в другую сторону, – то можно увидеть и статую Матери-Родины. Этот монумент будет вдохновлять наших студентов на новые подвиги!

Московские гости, от решения которых зависел исход дела, позволили себя уговорить. Впрочем, утверждают, этому способствовал вовсе не идиллический вид с Лысой горы на Волгу, а шикарный банкет и завершившие его эксклюзивные ночные празднества, на которые были допущены только избранные.

Никто не учел, что Лысая гора была, пожалуй, самым продуваемым местом в городе. Иногда, когда ветер дул с горы, подняться вверх по пологому склону даже на двести метров было очень сложно. Зато спуститься, особенно зимой, когда дорога покрывалась толстенной коркой блестящего льда, было проще простого – только скользи вниз, не задерживаясь, к остановке, чтобы дождаться редко курсирующего автобуса. Сколько во время этого экстремального слалома было сломано ног, разбито носов и вывихнуто ключиц, никто толком не знает. Одно слово – много! Но чиновники этого не учли, они посещали место будущей стройки поздней весной, сами наверх не карабкались, их везли, весело пофыркивая, черные «Волги». А то, что студенты немного напрягаются – так это даже полезно, им, молодым, это нужно, не все же время ломать голову за учебниками, мускулы тренировать надобно!

Так-то оно, конечно, так, однако само здание университета не способствовало укреплению здоровья студентов. Ладно, гора, по ней можно как-нибудь вскарабкаться. Даже если гололед и студенческие автобусы выгружают ватаги ребят и девчонок внизу, так как водители отказываются гнать машину наверх. Тихонько, по снежной обочине, по цепочке, след в след, можно взобраться к зданию университета, украшенному барельефами великих мира сего – Маркса, Энгельса, Ленина, равно, правда, как и Лобачевского, Ломоносова, Толстого... Но если кто-то надеялся, оказавшись за надежными и не подвластными ветрам стенами университета, согреться и прийти в себя, то он жестоко ошибался.

Стены университета защищали от ветра, спору нет, хотя частенько из окон дуло и вокруг слышалось мрачное завывание вьюги. Но холод! Архитекторы, которые создали воистину современное и красивое здание из бетона, мрамора и стекла, не учли одной мелочи – они ориентировались на узбекский вариант, использовали при планировке здания проект ташкентского университета. И жестоко просчитались. Летом, в знойную жару, когда толпы студентов стоят в коридорах, готовясь к очередному экзамену или зачету, или когда не пуганные еще абитуриенты галдят на первом этаже, в центральном корпусе, ожидая объявления оценок на вступительных экзаменах, университет представляет собой спасительный рай. Мягкая прохлада, которую источают мраморная облицовка стен, овевает кожу и сгоняет пот, мысли снова начинают весело крутиться в голове, и молодой человек уже готов благополучно ответить на коварный вопрос преподавателя.

Но зимой эти же самые стены продолжали излучать прохладу. Да нет же – обжигающий холод, который пробирает до костей и сковывает душу. И не помогают никакие толстые свитера или куртки с шубами, надетые поверх свитеров. Ибо синеют пальцы, которые не могут держать ручку, хлюпают простуженные носы, и слышно постоянное чихание студентов. И маломощные батареи, которые хоть и работают в некоторых помещениях (а где-то не работают и вовсе, превращая кабинеты в царство некрасовского воеводы Мороза), не спасают от ледяной стужи, которая то и дело щиплет за нос, пробегает мурашками по спине и щекочет ноги.

Однако студенты – народ неприхотливый. Подумаешь, холод или ветер, их этим не возьмешь. Студент в университете подобрался на редкость цепкий до знаний, оптимистичный и веселый. В общем, как и вся молодежь.

Конечно же, Катя не вдавалась в такие подробности, как место расположения университета или степень его отапливаемости зимой. Ей хотелось одного – доказать всем и в первую очередь себе, что она способна... Что она способна...

Но на что? Пожалуй, на то, чтобы считаться взрослой. Еще бы, ей почти восемнадцать, так зачем же всегда и во всем слушать маму и папу? Взрослая она уже, сама знает, как жить и что делать с собственной жизнью.

Но тем не менее, Катя Ипатова искренне и без всяких задних мыслей любила папу, маму, бабушку, теток и дядек, многочисленных кузин и кузенов, а также своего ласкового кота Филю.

В тот день, когда Катя должна была узнать результаты последнего и самого грозного экзамена – сочинения, ее мама, Дарья Гавриловна, находившаяся в то время в отпуске, крутила на кухне компоты. Отпуск она планировала посвятить именно этому – домашнему хозяйству, подготовке Кати в университет и ремонту в зале. Ее супруг курсировал между дачей и домом, доставлял с берегов водохранилища, где у них был участок в восемь соток, ведра зрелой крупной вишни и наливных, подрумяненных солнцем помидоров. Несмотря на некоторые недостатки в плане экологии, пригороды Волгограда были чрезвычайно благодатным краем.

Дарья Гавриловна, заготавливая на зиму рацион витаминов, думала с волнением о том, поступит дочь в университет или нет. Ее Катя, любимая и долгожданная, одна-единственная. Если бы девочка знала... Но нет, она никогда не узнает, и никто не узнает. Эту тайну Дарья унесет с собой в могилу!

– Ну что, Даша? – спросил, входя на кухню, Александр Александрович, и ставя на пол два тяжеленных ведра с вишней. – Поступила Катя?

– Отнеси их сразу в ванную, мыть надо, – распорядилась Ипатова. – Саша, еще много?

– Завались, до черта, – вздохнул Александр Александрович, который в тот день уже второй раз приезжал с дачи домой, доставляя хозяйственной жене небывалый урожай вишни. – Так и прет, так и прет! И все жалуются. Значит, в следующем году не будет. Так всегда – то яблоки попрут, то персики, то виноград. В этом году вишня...

– Ладно, ладно, еще пару раз сумеешь обернуться, – сказала Дарья Гавриловна, словно и забыв о вопросе мужа. – Маме тоже надо подкинуть, а то мы и так за ее счет живем, долги никак не отдаем, будем хоть фруктами расплачиваться.

И потом, когда Александр Александрович вышел из ванной, вдруг сказала:

– Хоть бы позвонила, Сань, а? А то как ушла утром, так и нет ее. Сегодня же результаты по сочинению. А если у нее двойка? Может, поэтому и не звонит? А то сказала мне сегодня, ты уже уехал первым автобусом на дачу: «Мам, если я не поступлю, то пойду и утоплюсь». И чего ее нет, а?

В голосе Ипатовой слышалась тревога. Александр Александрович, который знал, что Катя иногда может ляпнуть какую-нибудь глупость, не думая о последствиях и реакции окружающих, старался не подавать виду, что тоже взволнован.

– Да все в порядке, Даша. Не переживай, она же всегда любила литературу, а по русскому языку у нее никогда больше одной ошибки не было. Поступила она, куда ей деться, вот и празднует...

– Ну ладно, Ипатов, нечего тебе тут топтаться, иди, иди, а то вишня поосыплется вся или добрые люди помогут собрать, – заявила Дарья Гавриловна. – Ой, батюшки, тут банка треснула! – И она метнулась к плите, на которой кипели, словно в адской кухне, трехлитровые банки, поставленные вверх дном в большой кастрюле.

Едва Александр Александрович ушел, как раздался звонок. Ипатова метнулась в прихожую, костеря супруга, который вместо того, чтобы воспользоваться ключом, трезвонит в дверь.

На пороге стояла Катя. Бледная и удивительно красивая. Дочь шагнула в квартиру, не произнося ни слова. Дарья Гавриловна охнула и перекрестилась.

– Катюша, ну что? – спросила она внезапно осипшим голосом. С кухни донеслось мелодичное позвякивание. Кажется, лопнула еще одна банка, ну и делают же сейчас брак, раньше бы за такое руки оторвали!

– Финита ля комедиа, – произнесла Катя, глядя на мать огромными синими глазищами.

– Это что значит? – поинтересовалась не особо сведущая в языках Дарья Гавриловна.

– А то, мамочка, – произнесла вдруг, сияя, Катя. – Что твоя дочь, Ипатова Екатерина Александровна, получила за сочинение на тему «Враги сожгли родную хату (по произведениям о Великой Отечественной войне)» трояк. Трояк – тверже не бывает! Ура!

– Как же так, – запричитала Ипатова. – Катечка, это значит, что ты не пройдешь? У тебя же до этого были две пятерки, а теперь «три».

Катя кинулась к ней на шею и поцеловала в щеку.

– Мамочка, три по сочинению в универе – это пять в школе! У них такие требования, там такие церберы проверяют, за каждое слово цепляются – так сказать можно, а так нельзя! Стилистика, понимаешь! У меня пять плюс пять плюс три – равно тринадцати баллам. Чертова дюжина! Да здравствует чертова дюжина! Мне, чтобы поступить, достаточно одиннадцати или двенадцати. Я – точно студентка ВолГГУ – Волгоградского гуманитарного государственного университета! Ура!

Дарья Гавриловна даже расплакалась, прижимая к себе Катю.

– Я же говорила, что поступлю, – продолжала ликовать девушка. – И никакие репетиторы за пятнадцать у.е. в час мне не нужны! Мы сами с усами! Да здравствует чертова дюжина!

И она закружилась по комнате в неком подобии вальса. Дарья Гавриловна усмехнулась сквозь слезы. Вот ее Катюша и студентка. А кто бы мог подумать тогда, в Шверине... Но прочь страшные мысли, это давно предания старины далекой, нечего их ворошить!

– Позвони бабушке, – сказала Дарья Гавриловна. – Порадуй ее, а то она уже два раза справлялась о тебе, все волнуется, как ее внучка. Только не говори про чертову дюжину, Катя, а то бабушка этого не любит, ты же знаешь...

Катя бросилась к телефону, а Дарья Гавриловна, вспомнив, что давно пора вынимать банки, побежала на кухню, к своим компотам.

В университете Катя и познакомилась со Светкой Храповаловой и Олесей Тарасовой. Храповалова, которая ничуть не комплексовала по поводу того, что была немного более полновата, чем предписывали эстетические нормы, привлекла внимание Катерины тем, что в первые же пять минут перезнакомилась со всеми, выкрикивая пронзительным голосом свое имя:

–Света, Света, Света!

А Олеся сама уселась рядом с Катей во время первого занятия, на котором их преподавательница немецкого, доцент Ирина Семеновна Зализняк, приветствовала своих новых подопечных и вводила их в курс университетских порядков. Олеся, в отличие от Светки, была тихая, застенчивая, склонная к меланхолии брюнетка с задумчивым выражением лица. Она походила на сестрицу Аленушку, ждущую братца своего Иванушку, или на Ассоль, которая всматривается в даль, ожидая появления каравеллы с алыми парусами.

Светка же, наоборот, была практичной и юркой. Как староста она всегда умудрялась раньше других получить ведомости и занять первое место около кассы. Как ей это удавалось, никто не знал, скорее всего, она обладала редчайшим чутьем и совершеннейшей интуицией. Света всегда говорила, что ее задача – выучить язык, чтобы потом использовать его как мостик...

– Как мостик за границу! – поучала она подружек Катю и Олесю. – Вы что, дурочки, собрались киснуть в нашем Волгограде? Вот что собираешься делать ты, Тарасова? – обращалась она к Олесе.

Та, словно напуганная ее вопросом, меланхолично отвечала (при этом с ее глаз спадала поволока задумчивости):

– Пойду в школу работать. Или в гимназию. Может, в аспирантуру. Не знаю.

– Вот то-то и оно, что не знаешь! – констатировала запальчиво Светка, облаченная, как всегда, в чересчур облегающие джинсы и слишком откровенную маечку. – Что делать в школе, дегенератов учить и копейки получать? А ты, Ипатова? – спросила она у Кати.

– Поеду в Москву, там с двумя иностранными языками не пропадешь, в фирму устроюсь, – отвечала Ипатова.

– Неплохо, но недальновидно, – сказала Света, которая была уверена: только она сама, Светлана Храповалова, знает, как надо жить. – На фирме далеко не продвинешься, будешь вечно разносить кофе и отвергать домогательства шефа, а когда станешь старой, тебя выкинут на улицу.

Набрав в грудь воздуха, Светка выпалила:
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 13 >>
На страницу:
6 из 13