Белый лис и Снежная роза

Глава 1. Воспоминания под холодным небом

Мне было шесть, когда моя жизнь изменилась навсегда. Помню, как светлое утро вдруг стало тяжёлым, будто небо рухнуло на землю, и снег – такой белый и чистый – пропитался кровью. До войны наша семья жила спокойно. Обычная крестьянская жизнь: дни начинались с рассвета и заканчивались с закатом, полные работы, но в ней всегда находилось место для тепла, смеха и любви.

Мы жили на окраине, у самого леса, где отец иногда охотился, а мама собирала травы. Наш дом был маленький, но уютный. Я любила сидеть у очага, смотреть, как мама готовит ужин, а папа что-то чинит или рассказывает истории о далёких землях. Я помню их смех, их голоса и… запах. Мамины руки всегда пахли лавровым листом, а от папы веяло дымком от костра.

Но всё это унеслось в одно мгновение.

Тот день я запомнила до мельчайших деталей. Утром мама надела на меня тёплый шарф, заверила, что ничего страшного не случится, и отправила играть в сарай. Слышались крики соседей – что-то обсуждали, наверное, снова слухи о нападениях. Я тогда не понимала, что эти слухи уже стали реальностью.

Позже я услышала шум – топот, лай, вопли. Всё будто смешалось в единый ужасный гул. Я выглянула в щель между досками сарая и увидела их – огромных, белоснежных и рыжих зверей, чьи глаза горели ярче солнца. Оборотни. Они ворвались в нашу деревню с такой яростью, что казалось, даже земля трясётся от их шагов.

Я видела, как папа схватил вилы и побежал защищать маму и меня. Как мама прикрыла лицо руками, крича что-то мне, но я уже не слышала её слов. Один из оборотней – белый, с окровавленными клыками – прыгнул на папу. Я зажмурилась, чтобы не видеть, что случилось дальше, но их крики ещё долго звенели у меня в ушах.

Я спряталась в углу сарая, дрожа от страха, обняв старого петуха, который почему-то сидел со мной тихо, словно понимал, что любой шум может нас выдать. Они искали меня. Я слышала, как один из них подошёл к сараю, как его когти скребли по доскам. Но запах животных, навоза и сена сбил мой собственный. Они ушли.

После этого всё было как в тумане. Деревня горела. Звери исчезли так же внезапно, как и появились, а я, босая, выбежала из сарая и наткнулась на трупы. Соседи, родители, даже дети – все лежали в крови. Меня нашла тётя. Она приехала на телеге с дядей, собирая выживших. Мы ехали через развалины деревни, и в голове у меня стучал один вопрос: почему я осталась жива?

Но тогда меня ещё ждало осознание, что спасение – не всегда облегчение.

Тётя взяла меня к себе не по доброте душевной, а скорее из чувства долга. В её доме я с самого начала чувствовала себя чужой. Уже в восемь лет я начала работать: таскать воду из колодца, чистить курятник, готовить еду. Всё это было не помощью по дому, а обязанностями. Если я уставала или не справлялась – были упрёки, а иногда и ремень.

Дядя никогда не вмешивался. Его глаза говорили: «Это не моё дело». А дети тёти – мои двоюродные брат и сестра – только издевались. Они называли меня «оборванкой», «сиротой», иногда запирали в амбаре, смеясь, что я боюсь темноты.

Я часто лежала ночами, сжимая в руках маленький крестик, который успела взять с собой из родного дома. Он был единственной памятью о родителях. Я молилась, чтобы всё это оказалось сном. Но наутро я снова просыпалась – и слышала голос тёти, зовущей меня выгонять скот или мыть полы.

Я научилась терпеть. Научилась прятать слёзы. Но сердце моё стало холодным, как зимний ветер. Иногда мне казалось, что я сама превращаюсь в снежную глыбу, которую уже никогда не согреть.

Однако, несмотря на все трудности, где-то глубоко внутри оставалась крошечная искра. Надежда. Что однажды всё это закончится. Что я смогу снова почувствовать себя живой.

Мне двадцать. Говорят, это самый прекрасный возраст для девушки, когда жизнь только начинает расцветать, а впереди – всё. Но для меня это просто череда одинаковых дней. Всё так же просыпаюсь с рассветом, всё так же слышу, как тётя кричит из кухни, требуя принести воду или подоить корову. Всё так же убираю, готовлю, стираю – как делала в восемь лет. Только руки стали грубее, кожа покрыта мелкими шрамами от ножа и кипятка, а спина всё чаще ноет от тяжёлого труда.

Иногда, стоя у окна на холодной тёткиной кухне, я смотрю, как снег падает мягкими хлопьями на землю. Белый, чистый – будто другой мир накрывает наш грязный, серый. В такие минуты я позволяю себе мечтать.

Я представляю, как у меня мог бы быть дом. Маленький, но свой. Тепло очага, запах хлеба, который я пеку для своей семьи. Любящий муж, который смотрит на меня, как когда-то отец смотрел на маму. Дети, которые бегают вокруг, смеются, потом прижимаются ко мне, зовя мамой.

Эти мечты такие сладкие, что на мгновение я забываю, кто я и где. Но потом голос тёти – грубый, резкий – возвращает меня к реальности. «Что стоишь как истукан? Работы нет?» – и мечты разбиваются, как тонкий лёд под сапогом.

Кто я? Сирота. Бесприданница. Никому не нужная девчонка, живущая на милости своей тётки. В нашей деревне все знают, кто я. «Сиротка», – так они меня называют. Кто-то – с жалостью, кто-то – с равнодушием, а кто-то – с насмешкой.

У меня нет настоящих друзей. Есть лишь знакомые девушки, которые иногда зовут меня на посиделки. Но их доброта кажется натянутой. В их взглядах – жалость: «Бедняжка, у неё ничего нет и не будет». Иногда они говорят, что я красивая, и мне надо выйти замуж. Но кому нужна девушка без приданого? Мужчины, которые ко мне приближаются, быстро отходят, стоит им узнать, что за мной нет ни земли, ни скота, ни денег.

Однажды, на ярмарке, подруга шутливо толкнула меня локтем, показывая на парня из соседней деревни:

– Вот он хороший, смотри, как на тебя смотрит!

Я посмотрела. И правда, смотрел. Но стоило ему услышать, как другая девушка вполголоса сказала: «Да это же сиротка от Дагмар, у неё ничего нет», – он отвернулся, будто я была пустым местом.

Иногда мне кажется, что я живу не наяву, а в каком-то сне, где всё вокруг движется, развивается, а я будто закована в цепи.

Я часто думаю о родителях. О том, что они сказали бы мне, будь они живы. Мама обняла бы и сказала: «Ты справишься». Папа, может, отдал бы мне свою охотничью флягу и сказал: «Не сдавайся, Роуз. Ты сильная».

Но их нет. Я осталась. И иногда становится так горько, что едва могу дышать.

Однажды ночью, когда все спали, я вышла на улицу. Снег был пушистым, холодным, но я всё равно встала босиком на землю. Смотрела на звёзды, которые сверкали на небе, и пыталась найти в них ответы. Почему я выжила? Зачем?

В ответ – только тишина. Но внутри что-то сжалось. Я осознала: несмотря на всё, я ещё жива. И где-то в глубине души мелькнула мысль – может, это ещё не конец?

Только одна звезда упала с неба, оставив за собой серебристый след. Я загадала желание, как в детстве. Попросила, чтобы мой мир изменился. Чтобы холод рассеялся. Чтобы внутри зажглось тепло.

Я не знала, что моё желание уже начало сбываться. Только не так, как я себе представляла.

Глава 2. Начало зимы

Зима надвигалась стремительно. Небо почти всё время оставалось серым, словно покрыто тяжёлым одеялом, а ветер становился всё злее. С утра до ночи он гулял по пустым полям, завывая так, что казалось – хочет проникнуть в дом и заморозить всё внутри. Для меня это было время, когда работы становилось ещё больше, а упрёки и побои от тёти – жёстче.

Каждое утро начиналось одинаково. Едва первый свет пробивался через треснувшее оконное стекло, я слышала её громкий голос:

– Роуз, вставай! Что, думаешь, ты тут королева? Коровы сами себя не накормят!

Я вставала с деревянной кровати в углу кухни, где мне было выделено место. Здесь не было ни тепла, ни уюта. Матрас из соломы давно протёрся, а одеяло больше походило на тряпку, но я привыкла. У меня всегда было мало, поэтому я никогда не жаловалась.

Босыми ногами я ступала на ледяной пол, хватала своё старое пальто и выбегала во двор. В коровнике было ещё холоднее, чем в доме, но коровы, по крайней мере, дышали тёплым воздухом, и я всегда обнимала Марту – нашу старую бурёнку. Она была единственной, кто не смотрел на меня с презрением.

Работы у меня хватало. Нужно было вычистить стойла, принести воды, накормить скотину, а потом вернуться в дом и растопить печь. Пока огонь разгорался, тётя уже начинала свои упрёки:

– Ты, конечно, делаешь всё, как улитка! Ленивая девчонка, вот кто ты! Если бы не я, ты бы давно околела где-нибудь на морозе!

Её голос становился громче, когда в кухню заходил дядя. Ему она словно нарочно показывала, какая я бесполезная.

Дядя не вступался. Никогда. Он просто кивал, хмурился, иногда что-то бурчал себе под нос, но меня не защищал. А дети тёти только усмехались, глядя, как я таскаю вёдра с водой или отмываю полы.

Иногда тётя не ограничивалась словами. Она могла замахнуться ложкой или кочергой, если, по её мнению, я делала что-то слишком медленно. Бывало, она просто щёлкала меня по уху, как непослушного ребёнка, или толкала так, что я ударялась о стену.

Но хуже всего были её слова. Они оставались со мной дольше, чем синяки.

– Ты будешь горбатиться до конца своих дней, Роуз. Кто тебя возьмёт? Ты безродная, без приданого, с мозолями на руках, как у старой бабы!

Каждое слово – как укол. Но я молчала. Я научилась терпеть. Спорить – только хуже.

Зима всегда была моим любимым временем года. Даже несмотря на холод, ветер, тяжёлую работу – она казалась особенной. Снег ложился на всё вокруг, словно укрывал грязь и суровую реальность. Белое покрывало делало даже нашу старую хибару похожей на нечто волшебное.

Иногда, когда удавалось вырваться на улицу, я вставала под падающий снег, закрывала глаза и позволяла ему касаться моего лица. В эти моменты я чувствовала себя почти свободной. Почти.

Но зима в доме тёти означала ещё больше труда. Поленья вечно заканчивались, и меня отправляли в лес за хворостом, несмотря на мороз. Вода в ведре превращалась в лёд едва ли не на ходу. Еда становилась скуднее. На завтрак – лишь кусок чёрствого хлеба, который приходилось размачивать в горячей воде, чтобы его можно было съесть.

А вечерами я слушала, как тётя жалуется на жизнь:

– Это всё ты виновата, Роуз! Если бы не ты, у нас было бы меньше ртов, меньше проблем! Мы и так едва справляемся, а тут ещё ты – как обуза!

Эти слова звучали так громко, что их, наверное, слышали даже за пределами дома. Но я молчала. Я научилась не плакать. Плакать – значит дать ей победу.

Но по ночам, лёжа на своей кровати, я не всегда могла сдержать слёзы. Они текли сами, тихо, оставляя солёные дорожки на щеках.

Я мечтала о тепле. О любви. О том, чтобы однажды всё это закончилось.

Зима уже чувствовалась в воздухе. Она была холодной, но чистой. И хотя моё сердце сжималось от боли и усталости, где-то глубоко внутри я всё ещё верила: однажды этот ледяной плен растает.

*****

Тётя ворвалась в кухню, лицо её перекосилось от раздражения. Она толкнула пустую корзину для дров так, что та грохнулась о стену.

– Роуз! Это что за безобразие?! У нас тут, значит, дрова закончились, а ты сидишь, как барыня?! – её голос звенел, словно удар молота по наковальне.

– Но ведь ещё есть несколько поленьев, – осторожно ответила я, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Поленьев! Ты посмотри, какие они! Куски, а не поленья! Хочешь, чтобы мы тут замёрзли насмерть? Собирайся, иди в лес за хворостом! – Она схватила тряпку и с размаху бросила её мне под ноги. – И побыстрее, пока светло.

Я сжала губы, стараясь не ответить. Слова ничего не изменят. Укуталась в изношенный полушубок, накинула шаль на голову и вышла в холодный, колючий ветер.

Лес встретил тишиной. Только хруст снега под ногами нарушал это безмолвие. Мой полушубок едва грел, а тонкие сапоги быстро промокли. Но я шла, думая только об одном: собрать хворост и вернуться.

Я находила сломанные ветки, складывала их в корзину, стараясь не стоять на месте. Но мороз проникал всё глубже. Пальцы онемели, ноги горели от холода, а ветер пробирал до костей.

– Почему я? – прошептала я, прижимая к груди ветку. – Почему всё это выпало мне?

Ответа не было. Только хруст деревьев под напором ветра.

Я провела в лесу дольше, чем планировала. Когда корзина наполнилась, я направилась домой, спотыкаясь на каждом шагу. Снег шёл сильнее, и я едва видела дорогу. Сердце сжималось от страха, что я могу потеряться.

– Нет, – прошептала я. – Я найду дорогу. Я справлюсь.

И я справилась. Но едва переступив порог, ноги подкосились, и корзина с хворостом грохнулась на пол.

– Что ты разлеглась? – раздражённо спросила тётя. – Устала, бедняжка? Бездельница! Да если бы не я, ты бы давно пропала!

– Я… я замёрзла, – выдавила я, дрожа всем телом.

– Замёрзла она! – фыркнула тётя. – Греться меньше надо, работать больше! Поднимайся, полы ещё не мыты.

Я попыталась встать, но силы покинули меня. Голова кружилась, тело налилось свинцом.

– Да что с тобой? – спросила тётя, но в голосе её не было ни капли беспокойства – только раздражение.

– Я плохо себя чувствую, – прошептала я.

– Плохо ей! – Она обернулась к дяде. – Смотри на неё! Работать не хочет – вот и придумывает болезни. Пусть лежит, нам некогда с ней нянчиться.

На следующее утро я не могла подняться с кровати. Тело ломило, голова горела, а во рту стоял привкус горечи. Тётя подошла, хмуро глянула и махнула рукой:

– Будешь умирать – скажи. А если нет, то к обеду будь на ногах. Воды не хватает.

Она ушла. Я осталась, лёжа в одиночестве, вслушиваясь в стук капель с крыши и скрип снега за окном. Я дрожала от холода, но никто не дал ни чая, ни одеяла.

На третий день я подумала, что, наверное, всё закончится так. Я умру в этой холодной кухне, и никто даже не заметит. Но что-то внутри восстало. Нет. Я не позволю.

Собрав остатки сил, я поднялась. Слабая, еле стоя на ногах, вышла к печи, нашла старый ковш и налила себе немного воды. Тётя мельком взглянула, как на досадную помеху.

– Вон, смотрите, ожила, – сказала она детям. – Я же говорила, что притворяется. Работать можно начинать!

Я не ответила. Это ничего бы не изменило. Но внутри что-то изменилось.

Той ночью я долго не могла уснуть. Лежала, смотрела на бледный лунный свет за окном и думала. Всё стало ясным, как этот свет.

Я не могу больше здесь оставаться…

Мне некуда идти. Нет друзей, нет родни, никто не протянет руку. Но я всё равно уйду. Лучше замёрзнуть в снегах, чем прожить остаток жизни в этом холодном доме, где меня считают никем.

Я подняла глаза к окну. За ним блестел снег, а звёзды смотрели на меня равнодушно. Я сжала кулаки.

– Я справлюсь, – прошептала я. – Любым способом.

И в этот момент я поняла: теперь моё сердце принадлежит только мне.

Глава 3. Утро надежды

Утро наступило слишком быстро. Я так и не смогла нормально поспать. Да и какой тут сон, когда мучает кашель, а тело всё ещё ломит после болезни. Тем не менее, я встала раньше всех, поднявшись с постели, пока тётка и её домочадцы ещё сладко дремали в своих комнатах.

Тишина дома была почти волшебной. В такие редкие моменты я чувствовала себя по-настоящему свободной – хоть и ненадолго. Я взяла свой старый глиняный чайник, насыпала в него сушёных трав, которые собрала летом, и залила их горячей водой. Травы были моим единственным спасением. Если бы тётка заметила, что у меня есть хоть что-то своё, она наверняка отобрала бы это.

– Не дай Бог она это увидит, – пробормотала я себе под нос, тихо помешивая отвар.

Горячий пар поднялся к лицу, согревая замёрзшие щёки. Я сделала несколько глотков и почувствовала, как тепло разливается по всему телу. Хоть на мгновение я ощутила облегчение.

В отражении мутного кухонного стекла я заметила свои волосы – рыжую копну, которую я пыталась приручить всю жизнь. Сегодня они особенно торчали во все стороны, как будто сами по себе жили. Я провела пальцами по спутанным прядям, стараясь хоть немного их уложить.

– Ну вот, опять, – тихо вздохнула я, бросая попытки сделать что-то с этим хаосом.

У меня не было времени. Я поспешила на улицу, стараясь не шуметь.

Деревня уже начинала просыпаться. Из труб поднимались первые струйки дыма, а кое-где слышались крики петухов. Воздух был холодным, свежим, с запахом снега, хотя снегопад закончился ещё ночью. Я закуталась в свой старый полушубок и пошла к центральной площади.

Я слышала от соседок, что сегодня сюда прибудет караван с севера. Они говорили об этом громко и оживлённо, обсуждая привезённые товары, но мне были интересны не сами товары. Я надеялась услышать новости о северной крепости.

Северная крепость… Я слышала о ней с детства. Она находилась у самой границы, почти на стыке наших земель и территорий оборотней. Там круглый год было холодно, а весна и лето длились не больше трёх месяцев. Работы там, как говорили, хватало всем: от уборщиков до ткачей и поваров. Условия были сложные, но людей кормили, одевали и, самое главное, платили. Пусть немного, но это были деньги – настоящие монеты, которые звенят в кармане.

Меня это не пугало. Ни холод, ни тяжёлая работа. Я знала, что могу выдержать всё, лишь бы вырваться из этого дома.

Площадь уже заполнялась людьми, когда я пришла. Женщины болтали между собой, мужчины сновали туда-сюда, обмениваясь табаком или шерстью. У старого колодца сидел мальчишка, держа в руках самодельную дудку, из которой вырывались скрипучие звуки.

Я остановилась у края площади, наблюдая. Наконец, вдали показалась вереница повозок, запряжённых мощными лошадьми. Караван приближался. Люди оживились, зашептались.

– Смотри, это северяне, – прошептала одна из женщин, стоявших неподалёку. – Суровый народ, но товары у них хорошие.

– А я слышала, что они набирают рабочих, – добавила другая, – в крепость. Только выдержит ли кто-нибудь из наших? Там ведь холод, ветер, да и оборотни рядом.

Сердце забилось быстрее. Это был мой шанс. Я подошла ближе, не слушая больше разговоров. В голове звучала только одна мысль: «Мне нужно туда. Это мой путь к свободе.»

Среди караванщиков я заметила высокого мужчину в тёплом меховом плаще. Его лицо было суровым, обветренным, но глаза светились спокойной уверенностью. Он что-то выкрикивал, раздавая распоряжения, а потом повернулся к толпе.

– Кто хочет работать в крепости? – его голос был громким, как гром. – Люди нужны разные. Работа тяжёлая, платить будем. Кормим. Но предупреждаю: жить легко там не будет.

Я шагнула вперёд, чувствуя, как мои ноги дрожат не только от холода, но и от волнения. Я знала, что это решение изменит мою жизнь навсегда.

На моё удивление, желающих было немного. Лишь двое мужчин, которых я едва знала – видела мельком на ярмарке, да и то не припомню, чтобы они чем-то выделялись. Женщин не оказалось вовсе. Толпа на площади переглядывалась, будто работать в крепости было чем-то из ряда вон выходящим.

Мужчины подошли ближе к главе каравана, высокий человек в меховом плаще внимательно слушал их, изредка кивая и задавая вопросы. Я стояла в сторонке, дожидаясь своей очереди. В этот момент я заметила, как он скользнул по мне взглядом, приподняв бровь, а затем вдруг улыбнулся.

Эта улыбка мне не понравилась. Что-то в ней было странное, будто он что-то обо мне уже решил. Но я старалась не обращать на это внимания.

После разговора с мужчинами он наконец повернулся ко мне и окликнул:

– Эй, девица, ты тоже в крепость хочешь?

Я сделала шаг вперёд, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

– Да, господин. Очень хочу, – ответила я, кивнув.

Он прищурился, внимательно меня разглядывая.

– Работать умеешь? Опыт есть? – его голос прозвучал чуть громче, чем нужно, привлекая к нам взгляды.

– Умею, – твёрдо сказала я. – Работы не боюсь.

– Тощая ты слегка, но симпатичная, – он приподнял одну бровь, и уголки его губ снова дрогнули в странной полуулыбке. – Ну что ж, раз хочешь, будем сотрудничать. Через три дня отправка.

Я ощутила, как внутри разливается странное облегчение. Это был шанс, единственный путь к новой жизни, и он только что открылся.

– Спасибо вам! – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Я успею подготовиться и буду здесь ровно через три дня.

– Вот и хорошо. Смотри, не опаздывай, – сказал он, махнув рукой, словно отпуская меня. – Через три недели Новый год, нам нужно успеть продать товары на рынках. Не задерживайся, иначе уйдём без тебя.

– Не опоздаю, господин. Спасибо ещё раз!

Я поклонилась, развернулась и пошла прочь, стараясь не смотреть на толпу, которая, казалось, внимательно следила за каждым моим шагом. В груди стучало что-то похожее на волнение.

Когда я вышла за пределы площади, я остановилась на мгновение, чтобы перевести дух. В голове всё ещё звучали его слова: «Тощая ты слегка, но симпатичная…» Эти слова царапнули меня, но я не придала им значения. Теперь это не важно. Я была на шаг ближе к тому, чтобы начать новую жизнь.

Морозный ветер сорвал с моей головы шаль, но я даже не заметила. Слишком сильно я была поглощена своими мыслями.

«Три дня…» – повторила я про себя. Три дня, чтобы оставить позади весь кошмар своей жизни.

Я вернулась домой уже ближе к полудню. Ворота скрипнули, когда я вошла во двор, и с первых шагов почувствовала: настроение тётки явно не будет радужным. В кухне пахло дымом и подгоревшим тестом, а голос её раздавался так громко, что, казалось, стены дрожат.

– И где тебя носило?! – она вылетела из комнаты, махая полотенцем, будто собиралась ударить меня им. – Я что, должна всё одна делать, пока ты шляешься по селу?!

– Я только на минутку… – начала я, но её крик перебил меня.

– На минутку?! – она зло рассмеялась, глядя на меня так, будто готова была разорвать. – Полы грязные, коров не доили, воду не носили! Всё на мне, да? Ну, конечно, леди Роуз у нас теперь гуляет!

– Я всё сделаю… – попыталась вставить хоть слово, но тётка уже разошлась.

– Конечно, сделаешь! После того как я тебе уши натяну! – она подскочила ко мне, схватила за руку и больно дёрнула.

– Тётя, хватит, мне больно! – попыталась вырваться я, но она лишь стиснула хватку сильнее.

– Больно ей! А мне не больно, когда я тут надрываюсь одна?! – она бросила полотенце мне в лицо. – Сколько раз я тебе говорила: твоя работа – в доме! Не в селе, не на ярмарке, а в доме!

Я попыталась сохранить спокойствие, но внутри всё кипело.

– Я только на площадь сходила. Узнать, что за караван приехал. Это недолго было, правда.

– Караван?! – её лицо побагровело. – Ты ещё скажи, что собираешься с ними отправиться! Ах, ну конечно, им же нужны такие, как ты!

– Тётя, я просто хотела узнать, есть ли там работа… – моя попытка объясниться лишь раззадорила её ещё больше.

– Работа! Да они тебя на порог не пустят! Думаешь, ты кому-то нужна?! – её голос сорвался на истерический визг. – Смешно даже! Тебя хоть раз за что-то ценили? Ну хоть кто-нибудь?!

Эти слова больно ударили. Я знала, что спорить бесполезно, но на этот раз не смогла сдержаться.

– Лучше уж попробовать там, чем всю жизнь слушать, какая я никчёмная, – вырвалось у меня.

Её глаза вспыхнули, как угли. Она схватила тряпку и замахнулась на меня, но я успела увернуться.

– Ах ты дерзкая! – заорала она. – Ну ты у меня попляшешь!

Я отступила на шаг, стараясь не убежать. Внутри всё дрожало, но я знала: покажу страх – и она навалится с новой силой.

– Я всё сделаю, тётя. Полы вымою, дров принесу. Только хватит уже кричать, – тихо, но твёрдо сказала я, глядя ей прямо в глаза.

На секунду она замерла, будто удивлённая моим тоном, но потом снова махнула рукой.

– Убирайся с глаз моих! – процедила сквозь зубы. – И чтоб всё было сделано, как я вернусь!

Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.

Я осталась одна посреди кухни. Сердце колотилось, а в глазах стояли слёзы, но я не позволила им пролиться. Не теперь. У меня было три дня. Три дня, чтобы покончить с этим навсегда.

Я взяла тряпку, бросила её на пол и начала мыть. Каждый взмах руки наполнял меня новым решением: «Скоро это закончится. Совсем скоро.»

Дом погрузился в тишину только глубокой ночью. Я лежала на своей старой кровати в углу кухни, прислушиваясь к скрипу половиц на втором этаже, где засыпала тёткина семья. Слышно было, как дядя уже храпит, а дети еле слышно переговариваются перед сном. Я дождалась, пока всё утихнет, пока дом окончательно не погрузится в сон, и только тогда тихонько поднялась.

Мои босые ноги касались холодного пола, и я старалась двигаться как можно тише. У меня не было лампы – только слабый лунный свет пробивался через маленькое окно. Он освещал комнату, показывая все мои «богатства» – я могла унести с собой только самое необходимое.