Песня Селинаса
То есть, намного лучше.
Потому-то его интересовало лишь одно: можно ли теперь это золото извлечь.
Бард, неуклюже притормаживая и махая руками с зажатыми в них инструментами, оглянулась через плечо, и, беззвучно закричав, бросилась в узкий переулок. Лекоруст зацепился лапой за стену, и, заглянув в щель между домами, сощурился, вглядываясь в тень. Но ничего, кроме прикинутых к тупику поломанных старых кресел с потёртыми сиденьями он не увидел. Ему пришлось моргнуть, медленно и неспешно, чтобы осознать, что от него удрали из тупика.
Рядом раздался свист. Пронзительный и едва ли мелодичный.
Лекоруст метнул взгляд на стоящую прямо напротив его морды барда в светлом одеянии.
Она звякнула бубном, по форме напоминавшим солнце. Ударила его о бедро, скрытое цветастым полотнищем, и, изящно извернувшись и стоя на одной ноге, легонько ударила тем же бубном затравленного лекоруста по носу. Звонко рассмеявшись, она исчезла.
Монстр дёрнул мордой, вскочил, с подозрением уставился на место, где всего секунду назад стояла девчонка, и потрогал его лапой. Ничего не поменялось. Тогда он, закручивая хвост в спираль, убрал его с дороги и понюхал землю.
Он уловил лишь собственный запах. За последние несколько минут тут проходил только он.
Раздался всё тот же звонкий смех, только теперь на крыше – опять та девчонка. И на сей раз опять с прижатой к плечу скрипкой.
– Мне очень жаль, что приходится так быстро прощаться! – Крикнула она, помахивая смычком, смотревшему на неё исподлобья монстру. – Уверена, наша следующая встреча окажется гораздо замечательней этой.
И так же, как прошлые две, она испарилась. На сей раз сделав глубокий, насмешливый реверанс.
Лекоруст прижался брюхом к земле и двинулся обратно к тракту. И слышал он вокруг теперь не гам, а смех и обрывающиеся мелодии.
Не доходя до перекрёстка, он шмыгнул на задний двор одного из домишек и лишь понадеялся, что его не увидели.
Вытянув шею, монстр окинул взглядом разрушения, совершённые преимущественно им же: прогнутые крыши, покошенные фасады, куча щепок где угодно. Не так уж и дурно, если подумать. Жителям придётся раскошелиться на отстройку, и их жадные душонки заноют ещё громче, чем его.
На крыше, на которой лекоруст оставил стрелка, стояло теперь двое. Бродяжка, едва ли удерживаясь на ногах, зажимал лук и последнюю стрелу и напряжённо смотрел на дорогу. Рядом с ним, с лютней в руках, переминалась девчонка. Она-то и заметила выпрыгивающего из-за укрытия монстра, выгибающего спину широкой дугой и рвущегося к героям с завидной ненавистью.
Но реакция, как и все её прошлые действия, оказалась у неё странной до потери всяческого самообладания: вместо того, чтобы в ужасе закричать или ради приличий шмякнуться в обморок, она с улыбкой на лице указала на него пальцем и что-то так же восторженно сказала застывшему стрелку.
И тогда лекоруст отчётливо почувствовал мурашки – но не на спине, а на самой макушке между треугольными ушами.
Экслибран, изрядно помятый, но живой, упал прямо на вытянутую морду зверя, заставив монстра покачнуться, и поднял глефу. От единственного клинка на её навершии пробежала искра полуденного солнца.
– Прöшу прöщения! – Торопливо крикнул Экслибран, да так, что в голове монстра заранее пронесся болезненный перезвон. Рыцарь занёс глефу и тупой стороной ударил лекоруста между глаз. Звон стал громче и отчётливее.
Лапы чудища подкосились, да так, что собрали комья земли под собой. До этого извивающееся дугой тело рухнуло на широкий тракт, перекрывая его ещё лучше, чем когда лекоруст уверенно на нём сидел бесчисленное множество дней и ночей.
Рыцарь же, не теряя ни секунды, развернулся прямо на носу лекоруста. Плащ раскрылся, когда Экслибран спрыгнул с падающего монстра, как настоящий герой, предпринимающий последнюю попытку спастись от неминуемой гибели. Любопытно выглядывающие жители, неожиданно охрабревшие после громкого «БУХ» за надёжными стенами убежищ, могли даже увидеть голубую подкладку на плаще своего спасителя.
А потом и его дёргающиеся ноги, потому что до края крыши Экслибран-то долетел, но не удержался и свалился бы с неё, если бы в последний момент его за руки не подхватили стрелок и бард.
– Вы видели?! – Ещё не оказавшись на приятной, твёрдой и уверенной опоре крыши, затараторил рыцарь. – У нас получилось!
– Хорошая работа, Эксли! – Просияла бард, когда её друг встал рядом с ней. – Наконец-то! Мы это сделали! Ирдал, мысли?
– Да, – прокряхтел стрелок, стараясь как можно незаметнее одной рукой дотянуться до поясницы. Видок у него был неважным, но Ирдал стоял, и был, судя по всему, вполне себе живым. – Это было неплохо. Могло быть и лучше, но…
Он наклонился вбок, и у него в спине моментально что-то хрустнуло настолько противно, что бард поморщилась, а Экслибран озабоченно сдвинул брови. Зато Ирдал довольно заулыбался и облегчённо выдохнул:
– Так тоже сойдёт.
– Вы как думаете, я его убил? – Рыцарь осторожно глянул через край, явно боясь упасть. И явно боясь узнать ответ. Бард потянулась было к нему, вытянув указательный палец и намереваясь тыкнуть им Экслибрана в плечо, но Ирдал хлопнул её по запястью.
– Оглушён, должен быть, – пробормотала бард, потирая кожаные митенки и бросая многозначительные взгляды на стрелка. – Полежит пару часиков, оклемается и попрётся домой. Не беспокойся за него, Эксли, это убить его никак не могло.
Ирдал вскинул брови:
– Линор, с каких пор ты так хорошо разбираешься в чудовищах?
– Я всегда в них разбиралась, просто не хотела показывать.
– Да ничерта ты не знаешь.
– А вот и знаю! Вот, например, амкарели не любят художников, потому что они их вечно рисуют уродскими страшилами. Вот они и нападают на рисульщиков чаще, чем на кого-либо ещё. А камыши не любят свет вообще, потому прячутся в недрах земли и плодятся до тех пор, пока им тесно не станет. И у лекорустов броня состоит из окружающих их материалов.
Ирдал покосился вниз.
– Насчёт последнего…
– У меня была возможность убедиться в этом лично, и я убедилась, – опередила его Линор. – Теперь я могу стать профессором по лекорустологии. Напечатаю сто экземпляров книжек с моим автографом и каждую раздам первым попавшимся рыцарям.
Экслибран перестал рассматривать тело лекоруста, чья грудь начала подниматься чаще, и резко обернулся к друзьям. Потому что, очевидно, предмет разговора оказался для него чересчур важным:
– То есть и мне?
– Тебе в первую очередь, – довольно кивнула Линор, да так, будто в действительности собиралась напечатать нечто подобное. Ирдал рядом с ней покачал лишь головой, но ни слова против не сказал – только снисходительно улыбнулся. Тем временем бард вскинула руку и провела ею по воздуху, говоря: – И подпишу её тебе чем-то в духе «Моего дражайшему защитнику, герою и просто любимому лучшему другу Экслибрану, наследнику учения Обединения и воину… И спасителю с наилучшими пожеланиями».
Рыцарь заметно приободрился:
– Так это же замечательно! – Он хотел было хлопнуть в ладоши, но в последний момент удержался и просто всплеснул руками. – Только если будешь писать про амкарелей, не говори ничего про художников. Амкарели сходят с ума из-за запаха крäски, и, соответственно, из-за любого другого запаха со схожим веществом. Человек в этом игрäет крайне малую рöль.
Ирдал позади Линор начал сдавленно хихикать. Бард, нисколько не огорчившись, пожала плечами и заявила:
– Главное, что остальную часть угадала. Для человека, не увлекающегося монстрами, это не так уж и плохо, разве нет?
– Ну разумеется, – закивал Ирдал, – Главное, чтобы тебе это никак не помешало в дальнейшей карьере.
– О, точно. Как только я стану Верховной Жрицей, я напечатаю ещё больше книжек. И, может, если ты будешь хорошо себя вести, тебе перепадёт не самый помятый экземпляр. Может, даже с картинками.
– Это будет лучший день во всей моей жизни. Не могу дождаться.
Экслибран довольно поглядел на смеющихся друзей и вздохнул с облегчением. На дальних улицах поселения начали появляться первые местные жители, с удивлением косящиеся во все стороны, будто ожидая нападения очередного сознательного монстра, который в своё время их не только напугал до заикания, но и обыграл предыдущего Старосту в шашки.
Второй на памяти маленького городка Староста осторожно выглянул из-за щелястой двери. Заметив, что на него все смотрят, он вышел на середину улицы с настолько серьёзным видом, что, казалось, ещё немного – и он опять начнёт дышать, выпяченная грудь исчезнет, и самым заметным в его скромной персоне станет пивной живот.
Староста взглянул на Экслибрана, полутёмным силуэтом маячившим на крыше, указал на него пальцем и ткнул на землю рядом с собой. Выглядело это настолько нагло, что рыцарь даже не понял, что это должно было его хоть немного смутить.
– Ребят, – начал было Экслибран, – нам бы порä начать спу…
Он запнулся, увидев, как его накрывает стремительно приближающаяся тень.
В другую секунду его друзья обернулись к краю крыши – и увидели то, как лекоруст, зацепив плащ доблестно вскрикнувшего рыцаря когтём, подбрасывает того в воздух, хватает зубами и уносит вглубь городка, в сторону полей.
Линор резко опустила лютню, пропавшую в воздухе подобно солнечным иллюзиям барда, и прикрыла рот руками. Ирдал, бросившийся вперёд, хотел было вытащить стрелу, но рука его только ударилась о пустующие стенки колчана.
– Это плохо, – пробормотала Линор, отнимая руки от лица. На её плече бледно посверкивал светлячок.
– Очень, – только и сказал стрелок, спешно пятясь. Он указал на спину стремительно удаляющегося лекоруста, слегка повернул голову к дымоходам: – Рая, за ними!
И бегом направился к ближайшему люку.
Который, если им повезёт, будет открыт.
Никто из троицы не слышал того, как, пока они вставали на позиции, каждый не заржавевший замок в городке щёлкал за их спинами.
Авентюра вторая, в которой рыцарь чуть не умирает и смотрит на случившееся под другим углом
Итак, наконец-то!
Экслибран.
Замечательнейший рыцарь.
Один из лучших в своём выпуске, и это неопровержимая истина. Может, и самый лучший.
А он, определённо, был хоть чем-то из этих двух зол. Не зря же он вечный пример для подражания сначала для маленьких пажей, а после для вымахавших в высоченных подростков, – извечную головную боль Объединения, – оруженосцев, потому что в ту прекрасную пору своего взросления у них гонора было даже больше, чем у только-только пустившихся скакать по миру рыцарей. А это говорит о многом: рыцари попадали в переделки только на подъезде к границам, а оруженосцы – всё свободное от занятий и пристального внимания мастеров время.
Необузданное стремление доказать всем вокруг своё превосходство, понятное дело, и у Экслибрана давным-давно бурлило в груди. Только оно почти бесследно прошло, как наваждение или очень приятный сон: тому поспособствовали крепкие руки наставников и язвительные замечания уставших, спрятавшихся от странствий старших рыцарей, годами и кучей прошедших через их тренировки детей наученные всем замашкам малого народца. Суровый нрав смотрителей предусматривал подзатыльники и любые иные безумные и не очень наказания, которыми только можно наградить сходящих с ума учеников, при любой возможности или сбегающих в город, или разносящих внутренние дворы Цитадели. Однако дисциплина быстро заменяла собой навязчивые мысли. Настолько, что первое время младшие оруженосцы сбегали из-под присмотра настолько скрытно, насколько позволяли им это клацающие ножны на поясах. Экслибран же преуспел в искусстве побегов куда больше остальных: он предварительно избавлялся от ремней. Невероятная догадливость для рыцаря.
Так что юношеского азарта, невероятного запаса храбрости и капли проворства и всего, что так необходимо будущему герою, воспеваемому в балладах и высокопарных одах, новому Странствующему рыцарю досталось с лихвой именно с тех времён.
Одна лишь ничтожная мелочь омрачала его несформировавшийся ореол бравады и хоть какой-нибудь популярности.
Экслибран не был гением в выдумывании хитроумных планов или в предугадывании дальнейших событий. Перелезая через те же высокие стены, окружающие обитель рыцарской доблести, он не учитывал, что может свалиться на улицы Хадвиджис с грохотом, в ночной тиши сравнимым с сотрясанием мироздания.
Но так даже лучше. Как ему иначе побеждать врагов? Придумывать многошаговые планы для себя и для других? И только для того, чтобы решить, как они все вместе будут отпирать заднюю дверь полуразвалившегося, со всех сторон укутанного непроходимым плющом замка? Это же нелепость. Стопроцентный сценарий стопроцентной смерти.
Экслибран, наоборот, прекрасный воин, умелый ученик и достойный сын своей родины – Дринеи. Даже не думает, что делает. Чистейшие инстинкты и рефлексы. И шансы противоборствующих сторон сразу выравниваются пятьдесят на пятьдесят. Блеск!
И нечего удивляться тому, что он так слепо и так глупо обратился к собственной судьбе, встав к лекорусту, хоть и поверженному на первый взгляд, спиной. Среди всех имеющихся у рыцарей инстинктов они лишены самого важного – самосохранения. Они все небезопасно храбры.
Это, к слову, тоже малозначительный факт.
Ведь одно только по-настоящему плохо.
Экслибран точно не умеет летать.
А хотелось бы, потому что у лекоруста шея длинная, и голову он держит высоко и гордо. И, несмотря на то, что сидеритовые клыки режут кожу не хуже отточенных ножей, а руки ободраны до крови, как вода стекающей по локтям, падать не хотелось до отчаяния сильно. Иначе можно сломать шею и всё, к чему она примыкает. А всё это Экслибрану может очень даже пригодиться.
Монстр, и до этого бывший проворным и быстрым, как ласка, выворачивался, подныривал и вскакивал на узких уличках города, выгибаясь дугой и лишь чудом или желанием не задевая в панике разбегающихся людей. Им не повезло вылезти из укрытий на вездесущий свет раньше срока, после которого любой понимает: сейчас-то точно не задавит огроменный, невероятно тяжёлый, адски опасный и не шибко добрый монстр.
Теперь им приходилось спасаться бегством и подчёркивать внезапный страх быть убитыми новым способом: громкими криками. И стоило всё это секундного любопытства?
Что же. Этот день оказался особенным для всех.
Впереди, прямо перед массивной тушей обезумевшего от ярости лекоруста, возвышался пустующий шпиль башни, дребезжащий каменными стенами и окнами чистейшего дорогостоящего стекла – местный жрец собрал вещички сразу после первого появления нежданного гостя на главном тракте. Подумал, должно быть, что неприятное соседство затянется надолго, и никакой пользы и без того его тяжкой доле не перепадёт. А потому заранее додумался, что обитель лучше оставить до времён поспокойнее.
Оставленное, впрочем, не всегда остаётся нетронутым.
Наклонив голову и подставив лоб, чудовище без сожаления протаранил высокие стены.
Ну конечно.
Ему-то ничего от этого не сталось.
Экслибан, с пыхтением сумевший высвободиться по пояс, радовался свободе недолго. Моргнув стремительно приближающейся башне, он обречённо вздохнул и в последнее мгновение прильнул к морде монстра.
Рыцарь крепко зажмурился, чувствуя, как о лицо ударяется волна пыли, как она забивается в уголки глаз, и как он вновь соскальзывает в цепкие тиски чудовища, всё глубже погружаясь в его пасть. Все усилия, брошенные на получение хоть мельчайшего намёка на свободу, оказались напрасными. Как, впрочем, и попытка задержать дыхание.
Надышавшись многолетней пылью, от которой тянуло затхлостью и необходимостью умыться в случае спасения от весьма вероятной смерти, рыцарь самоотверженно чихнул и стукнулся самыми кончиками фероньерки о сидерит. В голове омерзительно загудело, уши будто заложило, и, разжав через силу слезящиеся глаза, Экслибран увидел только гладкую, чуть ли не отполированную поверхность клыка. Об неё биться он мог сколько душе угодно: сидерит твёрже золота, которым так щедро снабжало своих питомцев Объединение.
Почему это золото не являло собой сплав чего-то покрепче и посолиднее? Кто знает. Пути Объединения неисповедимы, а действия и помыслы её главы – загадка даже для и без того неустойчивого будущего. А как можно предугадать следующий шаг человека, живущего вот уже три столетия и выглядящего, как оруженосец перед инициацией?
Покайтесь и успокойтесь.
Но Экслибран просто так угомониться не мог. Раз смысла биться головой не обнаружилось, стоило этой же головой придумать достойный план.
Или хотя бы работающий план.
Не оставаться же ему рыцарем-в-беде, верно? Он слишком благороден и благочестив, хоть и изрядно побит после трепыханий в броне монстра, чтобы с ледяным спокойствием принимать подобную судьбу.
Тем более что там, где пробегал лекоруст, ещё слышались то ли утихающие, то ли тонущие в общем гомоне отклики, облачённые в знакомые голоса. Монстр двигался чересчур быстро, чтобы Линор с Ирдалом могли его нагнать, пусть даже они будут верхом скакать во всю прыть и удачно перескакивать руины. Помочь друзья рыцарю не могли, а потому он оставался наедине с лекорустом в своём незавидном положении…
… О котором друзья наверняка любезно напомнят Экслибрану, как только страсти улягутся. Он знает этих двоих слишком долго, чтобы не подозревать, что они станут вспоминать эту нелепую историю так скоро, как только сердце перестанет пытаться разорвать его на части, а сам он не будет поджидать подвоха. Эти двое чересчур сильны вместе.
Но шутить они станут лишь в том случае, если спасут рыцаря.
Кажется, лошади, если они сильно постараются, всё же могут нагнать монстра…
– Мы ещё можем договориться! – Провозгласил пленённый, но до крайности замотивированный рыцарь. Там, где не работает грубая сила, всегда помогает дипломатия. И ничего, что сначала шло лёгкое насилие, а потом тяжеловесные переговоры. – Давайте прöсто…
– Подождёшь, – прервал его, проскрежетав клыками, лекоруст. На Экслибрана поглядеть хоть краем драгоценных глаз он не удосужился. Этого и не надо было: даже далёкому от геройств человеку было ясно, что лекоруст сдерживается из последних сил. И встретиться с ним взглядами – худшая участь для любого, хоть смертного, хоть полусмертного.
Так что больше рыцарю делать оказалось нечего. Экслибран хоть и был лучшим среди лучших, но это никак не обязывало его быть непревзойдённым по всех начинаниях. Дипломатия была его коньком от случая к случаю, а посему на этом его возможности исчерпывались.
Хрустнув пальцами, он ухватился за клыки лекоруста, прочные и несдвигаемые, как сами горы или вера всякого объединенца в рыцарские доблести и их же вера в силу клятвы атласной лентой кёнигин. Ни то ни другое не могло ему помочь, ведь спасение самого себя – это второстепенная обязанность каждого рыцаря, но думать о столь близких духу вещах было приятно.
Не размышляя больше, Экслибран принялся с очередным остервенением вырываться из сидеритового капкана.
Помышлял ли он о том, что у него это выходит из рук вон плохо?
Абсолютно точно нет.
Но у него была цель, и он не видел для неё иных преград, кроме как смерти. А он, по всем имевшимся у него ощущениям, был до боли жив.
Лекоруст же, в свою очередь, не думал останавливаться. У него была своя дорога, отличная от дороги приличных существ, и по ней он бездумно двигался. А ещё её он уверенно разрушал, опрокидывая святилища и разрушая случайно подворачивающиеся под массивные лапы амбары. Но это само собой разумеющееся.
Редеющая просветами меж домов черта города, в очередном прыжке монстра внезапно ставшая такой заметной, уходила в горизонт разноцветными лоскутами полей. Там, где росла пшеница, лоскут золотился под лучами, щедро одариваемый корыстной любовью Машрико. Древний Света питал слабость ко всему, что хоть немного походило на его любимейший из цветов спектра – жёлтый, а значит, и золотой в том числе…
А об остальной растительности Экслибран и знать не знал. Ирдал, когда они подъезжали со стороны холмов, только присвистнул из уважения к таким хозяйским угодьям, а пояснять или восхищаться дальше не стал – всё равно ни Линор, ни Экслибран в этом деле ничегошеньки не понимают. Посему рыцарь только мог предполагать, что урандцы не только хлеб едят и им же голодные слёзы утирают.
Рассматривать красоты у Экслибрана не оказалось времени. Так-то они слишком близко к той черте, после которой он рискует не вернуться живым, а у него грандиозные планы на всю свою рыцарскую карьеру. У него ещё, милого и неопытного, была надежда. Даже спустя два месяца она оставалась такой же яркой, как самая последняя звезда на предрассветном небе, мерцавшая при его выезде из Цитадели.
Обратившись вновь к потугам вытянуть самого себя во второй раз, рыцарь случайно взглянул на сидерит. В бледно-оранжевом безгранном отражении его смешного нахмуренного лица, прямо на уровне никак не пострадавшей фероньерки, пролетела крошечная, едва заметная тень. Поначалу рыцарь поверил было, что ему показалось: чудеса всё-таки случаются только тогда, когда на то снисходит воля кёнига, а его тут, к досаде, не было. Но вот тень явилась снова, став отчётливей, а на краях её чётко выделились клинки неровных перьев.
Может, надежда порой действительно становится осязаемой.
Запрокинув голову, рыцарь уставился в небо, скачущее вслед за лекорустом, и улыбнулся.
– Вы всё ещё можете меня отпустить, и мы рäзойдёмся с мирöм! – На радостях выкрикнул Экслибран, хлопнув лекоруста по морде и оставив на ней кровавый отпечаток.
Судя по сжавшимся челюстям и опасно заблестевшим глазам, у чудища терпения теперь осталось только на то, чтобы не перекусить рыцаря. Рыцаря, пьяного близким спасением, то вполне устраивало.
Наконец исчезли крыши домов, оставив место лишь полям. Единственная причина, почему никто не ушёл из города и так долго терпел злоключения вечно возвращающегося монстра. Лекоруст примял сети с внушительными грузами, которыми пытались удержать его хвост, и которых в плане Ирдала Экслибран упомнить никак не мог, и прыгнул в высокую, закрывающую ему пальцы лап пшеницу. Он величаво двинулся к горам, далёким и невидимым с такого расстояния, но ощущаемым им по древней и необъяснимой даже для его вида тяге. Экслибран же понимал только, что его собираются унести чересчур далеко, и действовать нужно уже сейчас. Он махнул рукой.
Чудовище перешёл на лёгкий бег. Постоянно оборачиваясь, он поглядывал в сторону поднимающихся струек дыма над уцелевшими крышами, и нервно подёргивал кончиком хвоста, как притаившийся кот с диким желанием кого угодно удушить.
Учитывая, что каждый лекоруст, как и прочее звероподобное и до крайности кровожадное чудище, похож был на кота, то и желания у него соответствовали действительности. И даже некоторые повадки, о которых – только рискни! – разболтаешь другим.
Потому-то так и округлились глаза у монстра, когда он увидел пикирующую к его морде птицу. А потом ту же самую птицу, обернувшуюся незнакомым в этих краях ястребом, кусающую его за переносицу – туда, куда ранее Экслибран так храбро ударил ныне затерявшейся глефой.
Нет, конечно, птиц монстр видел и прежде – это очевидно. Те же вороны вечно следовали за ним, надрывно каркая и тем надеясь выпросить для себя и своей голодной натуры хоть какой-то, пусть даже самый ничтожный кусочек очередного павшего смертью глупых неудачника-защитника. Но их, как и местных смельчаков, он быстро пожрал.
Тут же лекоруст, против собственной воли, но по наитию непознаваемого Всеродителя, издал странный, похожий на прерванное мяуканье звук, и в груди у него шумно заклокотало. Он раскрыл пасть, давая сдавленному урчанию выйти, и дёрнулся вслед за взмывающей птицей.
Экслибран такой возможности упускать не стал. Пока монстр пытался задеть Раю клыками, рыцарь вонзил выскользнувший из поясных ножен кинжал в прорехи лазурита, и, опираясь на рукоятку, выскользнул из пасти чудовища.
Ему не хотелось вредить монстру. Всё-таки Экслибран не кто-нибудь, а славный рыцарь. А лекоруст – всего-навсего убийца, вымогатель и просто один из самых сильнейших монстров во всём белом свете, убить которого ещё ни одна душа не удосужилась.
Совесть мешала лишний раз резать столь обаятельное создание.
Благо, предписания Объединения позволяли. Удобные обстоятельства преобразовывать в свою удобную пользу научились ещё до рождения Экслибрана.
Да и всё равно собаки рыцарю нравились куда больше, чем кошки.
Только вот это был не самый удачный для него день. Как и для многих других, впрочем.
Выскользнуть-то он сумел, а вот ухватиться хоть за те же борозды в броне чудища, так бережно и предусмотрительно оставленные Ирдалом, не сумел: скользкие от крови ладони не позволяли. Прочертив на шкуре монстра багровую неровную линию, Экслибран, научившийся за эти насыщенные десять минут спокойно относиться к любому повороту событий что вверх, что вниз, молча и стремительно полетел к земле. К родной и твёрдой земле, которую любил, но встречаться с которой в таких обстоятельствах не особо желал.