После опороса ни к себе, ни в закуту никого не пустит, ну кроме меня разумеется, хотя тоже с осторожностью стараюсь поросят брать, норов у Нюси меняется кардинально.
Справа опять о чем-то шипит индоселезень.
Все пытается стать хозяином скотного двора, но пока что разве петуха перед курами унизил.
С ним вместе в закуте индоутка.
Держу их только для души.
Утка несется, когда ей вздумается, может и летом, может и в ноябре.
Утенка ни одного не высидела, зато яйца естественно попортила.
Посидела с неделю и смылась по своим делам.
Когда селезень ее чем-то достает, то ли своим занудством, то ли через чур огромным желанием, не зря же умудряется и кур, и гусей топтать, она кратенько так, часа за два, высказывает ему все, что о нем думает.
То ли совесть у него просыпается, то ли нравоучения утки надоедают, но на недельку успокаивается и никого не задирает, ну разве что кроме меня, я у него враг номер один.
Невзлюбил больше, чем петуха.
Может по полчаса за мной таскаться, лишь бы ущипнуть.
И гладил его, и терпел, и прутом отхаживал, ничего не помогает, вот такая у нас с ним «дворовая дружба».
Слева гогот, это гуси так здороваются.
Четверо их у меня, гусак и три гусыни.
Было пять, гусака два было, но пришлось одного в суп отправить.
Тот, что остался, посильнее другого был, и взялся с весны метелить его, проходу не давал, к гусыням и близко не подпускал.
Ладно, отсадил я его, думал по лету помирятся, да не тут-то было, снова лупить начал, до крови бил.
Выпустил с утками, но и здесь опять-двадцать пять, селезень видя, что тот один, решил показать, кто в саду хозяин, и чьи яблоки с травой вокруг, да заодно и чья жена утка.
В общем совсем хреново гусаку, и один орет, и гулять не пустишь.
Ну вот и моя закута, в смысле типа кухоньки.
Здесь и вода, здесь и печка, здесь и полки для всего необходимого, тут же рядом тяпка навоз чистить, вилы и лопата.
Тут же и кошки спят в картонной большой коробке, ну кому лень задницу морозить…
Перетаскиваю ведра с водой, подойник и сыворотку, мешок с кормосмесью.
Все на месте, пора и за работу.
Тяпку в руки и следуем дальше по сараю, а он не маленький, вместе с тамбурами девяносто квадратных метров, и то порой кажется, что мал, особенно когда приплод новый.
Справа рядом с кухонькой Борька, хряк, помесь вьетнамки и дикого кабана.
Нюська такая же помесь.
– Боря не разбирай закуту, успеешь…
Слева свинка на откорме, кличка Чухонка.
Сколько бы подстилки не валил ей, вечно у нее грязно, то воду перевернет, а то просто всю подстилку с навозом смешает.
Навоз я у них до весны не убираю, только солому ежедневно подсыпаю, так гораздо теплей в сарае.
А весной их на улицу, и начинается картина «Бурлаки на Волге» по вывозке всего навоза, короче без рук и ног остаешься, но это еще, когда будет.
Ну вот и основное хозяйство.
Слева телка Малинка, грязнуля и озорница.
Ну насчет грязнули, это все же условно, просто привычка дурная, просмотришь, обязательно в пластиковый ящик с водой навалит, а то еще и с ногами в него заберется.
Материшься, воду на улицу, ящик моешь и снова наливаешь.
Ведро воды принес напрасно, коту под хвост, в смысле на улицу.
А она, как дите невинное, морду вытянула, голову на бок.
– Почеши мне шейку и мордочку хозяин…
– Шас я тебя почешу негодница, тяпкой и почешу, озорница…
Да ей по фигу, материться ты можешь сколько хочешь, даже и не знает, что такое больно, ни разу еще не наказал, она стерва этим и пользуется.
Вот и кормилица наша Марфушка.
Покупали Мартой была, но с такой кличкой корова уже этот сарай проходила, переименовала жена в Марфу.
Ну Марфа, так Марфа.
Тоже ластена, как и дочка ее Малинка.
Норовистая все же корова, с характером, может молоко отдать с сосков течь будет, а может и прижать, дой и мучайся.
Может стоять не шелохнуться, а может и ногой бить, когда не в настроении.
Помучался я с ней помучался, да и сделал станок специальный, ноги закрываю с обоих сторон досками, и сбоку доской отгораживаю, стоит.
Но есть смысл мучиться, ведерница корова, и молоко наивкуснейшее.