Частица вечности

Предисловие

Эти записки я обнаружил совсем недавно в баре «Куба Либре», с которым, можно сказать, сроднился. Вот уже как восемь лет работаю в этом заведении официантом.

Ох уж эти бесконечные застолья, эти циркачества, танцульки, неистребимое свинство со стороны посетителей, принятие заказов от этих самых посетителей, получение от них расчёта за услуги, уборка столов, сервировка столов, придирки начальства и… снова застолья!

Похоже на день сурка, не так ли? Что ж, так и есть! Хотя, надо сказать, что за дверью этого заведения творилось чёрт знает что. Страшный ураган сметал всё на своём пути. Будто бы всё говорило о гибели прежнего мира. Не знаю, лично меня не покидало чувство… Это странное чувство тревоги, что завтра может никогда не наступить. И вот, как раз в один из таких дней, к концу рабочей смены, я обнаружил ту самую рукопись, на одном из листов было написано: «Записки Арсения Тихонова».

Это был мужчина с бронзово-смуглым лицом (и тут, конечно, нельзя не вспомнить профиль Данте, особенно учитывая красную толстовку, в которую был одет автор записок), среднего роста и худощавого сложения.

Разве что нос у него не орлиный, а вполне себе прямой, в отличие от великого флорентийца. На вид ему было тридцать пять или около того. «Без сомнения, этот человек был настоящим сычом!», – подумал тогда я. Да… есть такой тип людей, который нынче модно называть «сычами». Речь идёт о тех людях, что ведут затворнический образ жизни. Что-то вроде шизоида или интроверта в очках (а впрочем, необязательно в очках), но с заворожённым взглядом лунатика и держащего в руках какую-нибудь книгу, а может, и вовсе облепленного с ног до головы книгами. Ну разве это не излюбленные ярлыки в наше время?

Не таким ли перед нами предстаёт образ странного и замкнутого в себе человека? Так или иначе все эти «сычи» предпочитают проводить время в гордом одиночестве, оставаясь незамеченными, среди непроходимых лесов или где-нибудь в горах, если не сказать в заоблачных высях, где им якобы открывается совершенно иной мир, где обитают Великие… Да-да, те самые Великие, благодаря которым мы имеем все на сегодняшний день известные плоды цивилизации: поэзию, философию, науку, музыку, живопись, театр. Должно быть, поэтому такой птице, как сыч, нет дела до всех этих социальных игр и развлечений, до бесконечных интриг, грязных сплетен и пустой болтовни. Ведь сыч занят по-настоящему серьёзным делом, не каким-то там стяжательством, подобно Кощею Бессмертному, или стремлением к власти, а тем, что действительно должно занимать настоящего мыслящего человека – самопознанием. Ну помните, есть ещё надпись на стене храма в Дельфах: «Познай самого себя». Ох, кем она только не произносилась! Да и потом, это самопознание или, если угодно, «самокопание» может для него стать проклятием, и тому ярчайший пример герой Сервантеса – Дон Кихот, который, как известно, тоже пытался докопаться до смысла прочитанных им романов. Тут ещё стоит сказать, что образ странствующего рыцаря был близок и самому автору. И дело тут вовсе не в упоминаниях, которые делаются по ходу повествования, а в том, что читается между строк. Кстати, эти одиночки и работу-то находят себе именно такую, где взаимодействие с другими людьми сведено к минимуму, где у них имеется этакая возможность поддерживать связь с Великими, с тем чарующим и бесконечно благодатным потоком, что проходит сквозь всё их существо… А потом кто-нибудь из нас, скажем, обычный официант, совершенно случайно, становится свидетелем гениальности человеческого духа.

Что ж, ладно, а теперь вернёмся к самому Тихонову. В этот день мне дали выходной, но неожиданно вызвали на работу (как случалось не раз), поэтому настроение, прямо скажу, у меня было на нуле. Ладно бы я работал врачом на скорой и спасал жизни, но ведь в ресторане никто не пострадает, если официант не выйдет на смену. Ну серьёзно!

Так вот, этот Арсений Тихонов сидел напротив меня с растрёпанной головой, словно только что пробудился от долгого сна. Он что-то писал – торопливо, почти судорожно, будто боялся не успеть запечатлеть ускользающую мысль. Что именно он выводил на бумаге, было совершенно непонятно: то ли строки стихов, то ли обрывки дневниковых записей, то ли бессвязные заметки, имеющие смысл лишь для него одного. Если честно, он мне сразу показался чудаком.

– Вы будете что-нибудь заказывать? – спросил я, невольно глядя на настенные часы в виде токороро – кубинской птицы, символизирующей свободу. По легенде, она гибнет в неволе. Её крылья, казалось, трепетали в тусклом свете лампы, словно пытались взлететь, но были прикованы к стене.

Наконец, писатель оторвался от своего занятия и поднял на меня глаза.

– Что, извините? – переспросил он, не сразу осознав, что вопрос адресован ему. Его пальцы всё ещё сжимали ручку, будто это единственный якорь, удерживающий его на этом свете.

– Вы будете заказывать? – громче повторил я, сжимая в руке меню, словно пытаясь этим жестом вернуть его к реальности. На этот раз он отвлёкся окончательно. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, он закрыл тетрадь, отложил ручку и бросил на меня рассеянный взгляд – взгляд человека, только что вернувшегося из далёкого странствия.

– Прошу прощения, должно быть, я находился в трансе. Со мной такое случается иногда. Чашку кофе, пожалуйста.

– И всё?

– Да, думаю, этого будет достаточно.

– Хорошо. Будет сделано.

Когда я вернулся с кофе, любопытство всё же пересилило. Я поставил чашку на стол и, чуть помедлив, спросил:

– А что вы пишете?

Он поднял глаза – в них мелькнула тень улыбки, доброй и вместе с тем усталой.

– Да это что-то вроде дневника, – ответил он мягким голосом.

– Вернее, не совсем дневника. Скорее, попытки уловить то, что ускользает. Мысли, образы, обрывки снов… Всё то, что обычно тонет в шуме повседневности.

Затем он перевёл взгляд на окно. За стеклом бесновалась настоящая буря: ветер рвал ветви деревьев, дождь стегал по стёклам, а небо, чёрное и грозное, казалось, вот-вот обрушится на землю. В этом хаосе было что-то гипнотическое, что-то заставляющее задуматься о хрупкости человеческого бытия. Выдержав долгую паузу, он продолжил, и в его голосе прозвучала тихая, почти философская нота:

– Вероятно, мы все спим. Как говорили древние: «Vita somnium breve».1

Мы думаем, что бодрствуем, что осознаём себя, но на самом деле лишь скользим по поверхности.

На этом наш диалог прервался: меня позвал один из тех надоедливых посетителей, которому постоянно что-то надо. То ему водочки принеси, то селёдочки, то закусончика какого-нибудь.

А когда я освободился, от Тихонова и след простыл… Только эти помятые и исписанные корявым почерком листы бумаги, упавшие под стол и попавшие в руки обычного официанта. А ведь этот официант когда-то мечтал стать художником. Да-да, в самом деле!

И работу-то свою терпеть не может, ну точно как автор этой истории! Что же до самих записок Тихонова, этих мутных, местами мудрёных и в то же время наполненных какой-то неизъяснимой тоской, то должен сказать, что, попадись мне эти письмена в другое время, скажем, накануне свидания с девушкой, я бы их, конечно, не задумываясь выбросил в урну.

Однако я ни в коем случае не берусь судить об этой книге, пусть каждый читатель сделает это, как велит ему внутренняя Фемида!

Записки Арсения Тихонова

Hello darkness, my old friend.2

1

Зазвенел будильник-сирена, и он, этот будильник, до того громкий, что вся тишина мигом обратилась в прах и нет места, чтобы спрятаться от этой режущей слух какофонии.

Человек открыл глаза. Потолок над головой всё равно что крышка гроба.

Потягиваясь, он зевнул во весь рот, недовольно встал с кровати и… первым делом поплёлся куда? Правильно, в ванную, сделал там свои дела и, собравшись, побежал, как идиот, на остановку. Спустя каких-то минут пять или около того он уже в автобусе, если, конечно, повезёт, да и то в забитом до отказа людьми. Стоит он такой, уныло уткнувшись лбом в холодное запотевшее стекло, в наушниках играет «The Sound of Silence».

И снова… и снова это неотступное чувство: ему казалось, что всё вокруг давит, сжимается, точно его поместили в гроб, в котором невозможно дышать.

Этот человек я. Арсений Тихонов, тридцати лет от роду, работаю охранником в детском саду. Медицинский я в своё время бросил. Как-то не сложилось.

Живу в районе, который давно считается неблагополучным.

Ещё полгода назад всё казалось относительно привычным, но затем пришла чума.

Теперь она словно невидимый хищник, который держит в страхе каждый дом, каждую улицу. Что же касается моих увлечений, то здесь стоит рассказать вот о чём…

Будучи студентом медицинского, я однажды совершенно случайно открыл для себя мир поэзии. Поначалу это было скорее бегством от напряжённой учёбы – искал способ переключиться, в противовес бесконечным конспектам и практическим занятиям.

Но очень скоро это «бегство» переросло в подлинное увлечение.

Особенно сильное впечатление на меня произвели произведения Джона Китса и Уильяма Блейка. В лирике Китса я обнаружил удивительную гармонию между чувственностью и философской глубиной – его способность соединять красоту природы с размышлениями о вечности буквально завораживала. А Блейк поразил меня своей визионерской силой, смелым символизмом и умением видеть за гранью обыденного. Погружаясь в их стихи, я начал всё чаще задумываться о том, как сам мог бы выразить свои мысли и переживания. Постепенно эти размышления переросли в действия: я стал делать первые попытки.

А где ещё есть столько свободного времени, как не в охране?

Сиди себе, читай целыми днями, строчи свои тексты, бездельничай, потом снова читай и строчи… и снова бездельничай, наблюдая как вокруг тебя суетятся все эти то орущие, то ржущие люди и мешают творческому процессу. Да ещё эти назойливые посетители, которым приходится без конца открывать дверь и вдобавок объяснять, куда пройти, точно я лакей какой-то.

Знали бы они, что у него там внутри творится… у этого чудака, погружённого в свои крамольные мыслишки.

И если не бранные слова, которые он время от времени бубнит себе под нос, как старый дед, то давно бы взорвался. Честное слово!

Долгое время ему казалось, что он был рождён для чего-то великого.

То, что он способен создать нечто стоящее.

Пусть не по масштабу – это было бы слишком самонадеянно, – но хотя бы по своему замыслу оно могло бы встать в один ряд с творениями Данте, Шекспира, Пушкина. Он мечтал о произведении, которое не стыдно будет показать людям.

А что в итоге? Реальность обрушилась на него, как оползень, сметая все наброски и планы. Вместо одобрения он услышал холодный, расчётливый голос, будто из-за толстой стены: «Расслабься, дорогой. Можешь не надрываться! Это вовсе никому не нужно! И ты никому не нужен». Голоса вокруг звучали жёстко и беспощадно: «Не можешь нам дать хлеба и зрелищ? Не можешь обеспечить нас мексиканскими страстями и экшеном? Так уступи же, уступи место тем, кто этим занимается. А со своими опусами к нам не лезь лучше». И в довершение, словно насмешка судьбы, доносилось: «А ты, знаешь что, последуй-ка примеру Гоголя!»

И вот с поникшей головою стоит наш непризнанный гений и думает:

«В самом деле, Гоголь вон взял и сжёг свой второй том «Мёртвых душ». Скорее всего, даже наблюдал, как чернеет в камине его рукопись, как пламя, безжалостное пламя, стремительно пожирает, возможно, самый главный труд его жизни, а Кафка, в отличие от нашего Николая Васильевича, что-то не решился предать огню свои произведения, вместо этого он поручил это довольно ответственное дело другу Максу Броду. Ай да Кафка! Мне вот интересно, а знал ли он, что у Макса духу не хватит уничтожить его наследие? Или же на это и был расчёт? Так, так! А к чему я это всё? А, наверное, к тому, что всё-таки хорошо иметь такого друга, который позаботится, чтобы тебя не забыли.»

А в сущности, ему вовсе не нужна эта многочисленная аудитория читателей — тех, кто лишь делает вид, будто погружается в текст, а на деле машинально пролистывает страницы, не задерживаясь ни на одной мысли, не давая себе труда задуматься.

Ему не требуется всеобщее признание или популярность любой ценой.

Если ему и нужны читатели, то лишь немногие, по-настоящему избранные — те, кто готов встретиться с произведением лицом к лицу: пропустить написанное через собственный опыт, вступить, так сказать, в молчаливый диалог с автором.

И пусть таких людей будет совсем немного — даже один единственный читатель. Это не имеет значения.

Истинный смысл творчества лежит гораздо глубже.

Прежде всего это внутренний труд, неотделимый от самого творца, — не просто занятие или профессия, а органичная часть его существа. Писательство (или любое иное созидание) становится способом осмысления мира и себя в нём, этакой формой существования. Оно необходимо автору так же, как дыхание, — потому что это и есть его подлинная суть.

Эту мысль тонко выразил Фридрих Ницше в прологе к своему главному произведению «Так говорил Заратустра».

Его герой, спускаясь с гор к людям после долгих лет уединения, встречает на пути старца, который говорит ему: «Почему не идёшь ты к тем, кто тебя ждёт? Есть много людей, жаждущих твоих слов».

Но Заратустра отвечает: «Для кого я писал? Для всех — и ни для кого».

Эта формула — «для всех — и ни для кого» — как нельзя лучше раскрывает природу подлинного творчества.

Книга, словно откровение Заратустры, обращена ко всем, кто способен её услышать, но при этом не рассчитана на массового читателя.

Она ждёт тех, кто готов не просто прочесть, но понять — кто обладает внутренней зрелостью, чтобы воспринять идеи, бросить вызов привычным убеждениям, измениться. Для остальных же она останется лишь набором слов, закрытой дверью.

Так и любое настоящее творчество: оно открыто миру, но выбирает своих читателей.

И именно в этой избирательности — его сила и подлинность.

2

Вечером, возвращаясь домой, я зашёл в бар «Куба Либре». За окном мерцали городские огни – расплывчатые пятна света, размытые струями моросящего дождя, который тихо стучал по стеклу.

Внутри царила особая атмосфера: приглушённый свет мягко ложился на столики, в воздухе плыли мелодии, перемежаясь со звоном бокалов и гулом разговоров.

Столики были расставлены с нарочитой теснотой, будто вопреки пандемийным предписаниям: гости то и дело поднимаются, чокаются, перебрасываются шутками через соседние столики.

Я сидел у барной стойки, вертя в пальцах бокал с виски. А пришёл я туда не столько выпить, сколько понаблюдать – за лицами, интонациями, жестами.

Писатель же нередко черпает вдохновение в случайных встречах, в обрывках чужих разговоров. Сегодняшний вечер казался особенно насыщенным: где-то смеялись, где-то спорили, а за дальним столиком девушка в блестящем платье едва не расплакалась, услышав от спутника что-то резкое.

Бармен, ловко управляясь с шейкером, кивнул на пустой стул рядом со мной:

– Подсажу гостя, не возражаете?

Не дожидаясь ответа, он жестом пригласил к стойке высокого мужчину в тёмном пальто. Тот стряхнул капли дождя с плеч, сел, бросил короткое «Бурбон, чистый» и только тогда взглянул на меня.

— Леонид Корнеев, — представился он, протягивая руку. — Выглядите так, будто ищете сюжет.

Я слегка улыбнулся:

— А вы — будто знаете, где его найти.

Леонид усмехнулся, принял бокал от бармена, сделал глоток. Его глаза, острые и внимательные, скользили по залу, словно сканировали каждого гостя.

— Здесь полно сюжетов. Вот, например, — он кивнул в сторону столика с компанией молодых людей. — Пятеро, все смеются, но один из них явно врёт. Видите, как часто поправляет манжету? Нервничает. А девушка напротив него уже всё поняла, но молчит. Драма на полчаса.

Я пригляделся. Действительно: парень в бежевом пиджаке то и дело касался запястья, а его собеседница, блондинка с холодным взглядом, медленно помешивала коктейль, не отрывая от него глаз.

— Впечатляет, — признал я. — А у вас настоящий дар замечать детали. Гм... Тихонов... Тихонов Арсений.

— Опыт, — пожал плечами Корнеев. — Так что, нашли уже свой сюжет, Арсений? Или всё ещё в поисках?

Я вздохнул и покрутил в руках бокал.

— Честно говоря, я давно пишу... в стол.

— В стол? — Леонид приподнял бровь. — Поясните.

— Да вот так. Пишу, перечитываю, откладываю. Потом снова достаю, правлю — и опять в ящик стола. Читателей найти очень непросто: рынок, знаете ли, переполнен, а у меня не тот стиль — слишком медленный, слишком много размышлений. Никому не нужно, чтобы герой три страницы думал, глядя в окно.

Леонид задумчиво кивнул:

— Понимаю. Сейчас ведь всё должно быть динамично: экшен, твисты, короткие главы. Клиповое мышление, что сказать!

— Вот-вот!

Леонид отодвинул бокал с виски и внимательно посмотрел на меня:

— Если история живёт в тебе — она должна выйти наружу. Даже если сначала её услышит только один человек.

Я задумался.

— Знаете, — я сделал небольшой глоток, ощущая тёплое, чуть терпкое послевкусие, которое на мгновение согрело изнутри, — иногда мне кажется, что вся наша жизнь — это черновик. Мы всё время что-то правим, переписываем, пытаемся сделать лучше, добавляем абзацы, вычёркиваем строки, вставляем новые фразы... А в итоге так и оставляем незаконченным. Как будто вечно ждём, ну, не знаю, какого-то знака, что ли... знака, чтобы поставить точку. Или хотя бы многоточие.

Корнеев слегка наклонил голову, изучающе глядя на меня. В его глазах мелькнуло что-то вроде заинтересованности, смешанной с лёгкой иронией — как у читателя, который наткнулся на неожиданный поворот в книге.

— Любопытная метафора, — медленно произнёс он, задумчиво покрутив бокал в руке. — Но что, если это не черновик, а рукопись, которую пишет кто-то другой? Мы лишь персонажи — с прописанными диалогами, мотивами, судьбами. Возможно, у нас даже есть редактор, который вычёркивает неудачные сцены, а где-то в небесной канцелярии сидит строгий корректор и исправляет наши ошибки красной ручкой.

Я усмехнулся, невольно представив себе эту картину: невидимого автора, склонившегося над огромной книгой под названием «Моя унылая жизнь», и меня — героя, который пытается вырваться за пределы страницы, прорвать бумагу, дотянуться до пера, чтобы самому вписать следующую строку.

— Тогда получается, что мои нереализованные истории — это типа сюжеты внутри сюжета? Что-то вроде... как там это... метатекста? — я задумчиво потёр подбородок, уставившись в одну точку, где на стене плясали тени от лампы. — Как в тех книгах, где герой вдруг осознаёт, что он — персонаж книги, и начинает спорить с автором?

— Или доказательство того, что автор не до конца продумал персонажа, — подхватил Леонид, откинувшись на спинку стула. Его тень на стене слегка покачнулась, повторяя движение, словно отражая двойственность его слов. — Вот вы пишете, откладываете в стол... Может, это не ваша нерешительность, а, скажем, авторский замысел? Возможно, вы должны пройти через горнило сомнений, прежде чем решиться.

— Решиться на что?

— На подвиг!

— Подвиг?

— Чтобы преодолеть все условности, выйти, так сказать, из пещеры, подвала, как хотите!

Я замолчал, обдумывая его слова. В баре приглушённо играла джазовая композиция — саксофон тянул долгую, задумчивую ноту.

Потом я рассмеялся:

— Послушайте, мы сейчас всерьёз обсуждаем онтологию творчества за бокалом бурбона в полутёмном баре?

Леонид громко расхохотался и хлопнул ладонью по стойке. Звук гулко разнёсся по залу, заставив бармена на мгновение обернуться в нашу сторону.

— Виски, друг мой, виски! — провозгласил он, поднимая бокал. — Вот истинный философский катализатор. Стоит выпить пару бокалов — и сразу начинаешь искать глубинный смысл во всём: в капле на краю бокала, в скрипе стула, в том, как бармен протирает стойку. В конце концов, кто сказал, что Вселенная не любит хорошие истории?

— То есть все эти рассуждения — просто эффект сорокаградусного напитка?

— Ну разумеется! — Корнеев сделал торжественный жест, будто провозглашая истину. — Хотя... кто знает? Может, именно в такие моменты, когда разум чуть ослабляет хватку, мы и приближаемся к какой-то настоящей правде. Или хотя бы к интересной истории, которую потом можно будет кому-нибудь рассказать.

Бармен, проходивший мимо с подносом пустых стаканов, усмехнулся и бросил, не останавливаясь:

— Третий год тут работаю — подтверждаю: лучший философский семинар проходит именно у этой стойки после девяти вечера.

Мы с Леонидом переглянулись и расхохотались.

Худощавый и высокий, Леонид Корнеев сутулился, словно под грузом невидимых забот. Его стальные глаза — острые и цепкие — не упускали ни жеста, ни мимики. Поношенное пальто и неприметный наряд лишь подчёркивали скрытое в нём напряжение — будто он готовился к чему-то.

— А вообще, — тихо произнёс Корнеев, — слова — как взрывчатка: если не рассчитать силу, можно навредить. Особенно сейчас.

Я насторожился. В его тоне прозвучало что-то большее, чем просто наблюдение.

— Сейчас — это когда?

Корнеев чуть наклонился вперёд, голос стал тише:

— Когда кто-то ставит эксперименты. Не над мышами или бактериями. Над людьми. Тихо, незаметно. Под видом заботы, прогресса, безопасности.

Я сжал бокал. Я не очень-то любил разговоров о «тайных силах» — слишком часто они оборачивались паранойей. Но в словах собеседника была холодная уверенность, будто он говорил не о теориях, а о фактах.

— Вы знаете, о чём говорите? А как же новая разновидность чумы, что сейчас вовсю свирепствует?

— Да это же он её породил... — Корнеев почти зарычал, голос его дрогнул на последнем слове. — Арах...

В этот миг к нашему столику приблизилась девушка. На губах её играла улыбка, адресованная Леониду, но глаза оставались напряжёнными, выдавая внутреннее беспокойство.

– Лёня, ты опять за своё? – её голос звучал легко, но в нём сквозила тревога. – Не пугай человека.

Леонид лишь пожал плечами:

– Я не пугаю. Я предупреждаю.

Девушка перевела взгляд на меня, словно оценивая.

– Вы его не слушайте. Он вечно видит заговоры там, где просто… – она запнулась, будто подбирая слово, – …обычная жизнь.

– Обычная жизнь, – повторил Леонид, глядя ей в глаза, – это когда ты сам решаешь, что пить, куда идти, о чём думать. А не когда тебе говорят, что «так безопаснее».

Девушка фыркнула, махнула рукой и вернулась к своему столику. Корнеев проводил её взглядом, потом снова повернулся ко мне.

– Видите? Она боится. Не меня. Того, что я говорю. Потому что где-то внутри понимает: я прав.

Я помолчал, наблюдая за происходящим. Бармен протирал бокалы – сначала провёл салфеткой по краю, потом по ножке, поставил на место и взялся за следующий.

Пара за соседним столиком смеялась: мужчина прикрывал рот рукой, будто стеснялся громкого смеха, а женщина трясла головой, отбрасывая волосы с лица. За окном мелькали огни – вывеска кафе напротив мигала жёлтым, фары машин прорезали темноту короткими вспышками.

Всё выглядело буднично, привычно, но отчего-то казалось хрупким, как старое стекло с трещинами.

Корнеев встал из-за стола – плавно, почти незаметно. Сделал несколько шагов к пианино, слегка покачивая рукой. Я только и успел подумать: «Он ещё здесь» – а он уже сел у инструмента, провёл пальцами по крышке, стёр какую-то невидимую пылинку.