Рецидив сознания

Это и был «рецидив» в чистом виде. Не распад личности, а прорыв чужой памяти сквозь тонкую перегородку индивидуального «Я».

***

Чтобы понять, как такое возможно, нам нужно покинуть кабинет терапевта и спуститься на уровень нейронов и синапсов. Нам нужно представить мозг не как единый центр управления, а как гигантский, шумный, демократический оркестр без дирижёра.

Гиппокамп: архитектор прошлого

Центральную роль в нашей истории играет гиппокамп – парная структура, глубоко запрятанная в височных долях мозга. Это не хранилище воспоминаний, как думали раньше. Это – прораб на стройке памяти. Когда с нами происходит событие, его различные аспекты (что мы видели, слышали, чувствовали, как пахло) обрабатываются в разных областях коры. Задача гиппокампа – связать эти разрозненные фрагменты в единое, целостное воспоминание. Он создаёт нейронные связи между далёкими друг от друга участками мозга, «прошивая» их вместе. Этот процесс называется консолидацией.

Но ключевое открытие последних лет заключается в том, что память – не видеозапись. Это реконструкция. Каждый раз, когда мы что-то вспоминаем, гиппокамп не просто воспроизводит старый файл. Он заново его собирает из фрагментов. И каждый раз при сборке в память могут вкрасться ошибки, изменения, новые интерпретации. Более того, в момент вспоминания память становится снова хрупкой, податливой, прежде чем снова «затвердеть». Этот процесс – реконсолидация.

Что это значит для «рецидива»? Представьте, что в момент формирования или реконсолидации какой-то мощной, эмоционально заряженной памяти (например, детской травмы матери Льва) в систему попадает чужеродный элемент. Не через собственный опыт, а через глубокое, почти телепатическое эмоциональное заражение от близкого человека, через его невербальные сигналы, через общую, отравленную страхом атмосферу дома. Если условия совпадут, этот чужеродный след – этот запах – может быть физически «вшит» в нейронную сеть, связанную с нашими собственными, более поздними переживаниями страха или тревоги (например, стресс Льва в самолёте). В итоге получается гибрид: память о вашем стрессе, но с сенсорным сопровождением чужой травмы. Мозг, стремящийся к целостности, выдаёт этот коктейль за подлинное переживание. Но чувство принадлежности – тот самый модуль «владельца», о котором говорил Дамасио – даёт сбой. Оно кричит: «Это не моё!».

Миндалевидное тело: сторожевой пёс эмоций

Рядом с гиппокампом находится миндалевидное тело (амигдала) – наш внутренний сторожевой пёс. Его задача – мгновенно оценивать любую сенсорную информацию на предмет опасности. Оно работает быстрее, чем сознание. Увидели в траве что-то длинное и извивающееся? Амигдала уже запустила сигнал тревоги, и вы отпрыгнули, ещё не успев понять, была ли это змея или просто ветка.

Амигдала тесно связана с гиппокампом. Она «красит» воспоминания эмоциональной краской. Воспоминания, связанные со страхом, окрашены особенно ярко и хранятся прочнее. В случае с Львом, его собственная амигдала, сверхчувствительная из-за постоянного профессионального стресса, могла быть легко активирована. А активировавшись, она «потянула» за собой связанную с ней нейронную сеть, в центре которой был тот самый чужеродный, но прочно вшитый запах. Запустился каскад: запах (обонятельная кора) -> амигдала (ОПАСНОСТЬ!) -> гиппокамп (всплывает контекст, но контекст чужой) -> паника. Весь процесс занимает доли секунды и происходит в обход сознательного контроля.

Теория прогнозирующего мозга: мир как управляемая галлюцинация

Самая революционная парадигма в современной нейронауке – теория прогнозирующего мозга, развиваемая Карлом Фристоном и другими. Согласно ей, мозг – не пассивный приёмник информации, а активный генератор гипотез. Он постоянно строит внутреннюю модель мира и предсказывает, что мы должны увидеть, услышать, ощутить в следующий момент. Эти предсказания сравниваются с реальными сенсорными сигналами. Расхождения (ошибки предсказания) либо корректируют модель, либо, если сигнал слишком силён, прорываются в сознание как неожиданное событие.

Наша внутренняя модель включает в себя и модель «Я» – набор предсказаний о наших мыслях, намерениях, телесных состояниях. Когда я решаю поднять руку, мозг сначала генерирует предсказание об этом движении и его ощущениях, а затем сверяет с обратной связью от мышц. Совпадение рождает чувство агентности: «Это я сделал».

«Рецидив», с этой точки зрения, – это колоссальная ошибка предсказания в модуле самости. В сознании появляется содержание (запах, тоска, чужая мысль), для которого в модели «Я» нет предсказания. Оно возникает как неожиданный, чуждый сенсорный сигнал, причём сигнал изнутри. Мозг, не находя ему места в своей связной истории о себе, маркирует его как «чужое». Это похоже на синдром чужой руки, но на уровне ментального, а не моторного содержания.

Таламус: привратник сознания

И, наконец, таламус – структура глубоко в мозге, долгое время считавшаяся простым «релейным центром». Сегодня известно, что он выполняет роль главного фильтра и «привратника сознания». Он решает, какая информация из всего потока внутренних и внешних данных будет пропущена в кору больших полушарий для осознавания.

Работы нейробиологов показывают, что при нарушениях сна, стрессе, травме фильтрующая функция таламуса может давать сбой. В сознание прорывается «сырая», необработанная информация, которую в норме мы не осознаём: сигналы от внутренних органов, подсознательные образы, фрагменты подавленных воспоминаний.

Можно предположить, что в состоянии острого стресса или усталости (как у Льва в самолёте, как у Марии после рабочего марафона) таламический фильтр временно ослабевает. Через «ворота восприятия» проскальзывает содержание, которое в норме должно остаться за порогом сознания. Оно попадает в наш осознанный опыт уже готовым, цельным, но без сопроводительной информации о своём происхождении и авторстве. Как анонимное письмо, доставленное прямо в центр «комнаты» нашего «Я».

***

Лев, слушая объяснения терапевта, которые перекликались с тем, что он позже прочитал в научных журналах, испытывал облегчение, смешанное с новой, более глубокой тревогой. Облегчение – потому что он не сходил с ума. Его мозг работал исправно, просто выполнял слишком сложную задачу: обрабатывал не только его жизнь, но и незавершённые главы из жизни его матери. Тревога – потому что это знание стирало чёткие границы его личности. Он больше не был герметичным сосудом. Он был проницаемым. Через него протекали реки, истоки которых находились за пределами его биографии.

Однажды на сессии он спросил:

– Значит, эта тоска, этот запах… они в каком-то смысле мои теперь? Раз они живут в моём мозгу?

Терапевт помолчала.

– Они существуют в вашей нервной системе. Но принадлежат ли они вам как личности? Это уже не нейробиологический, а экзистенциальный вопрос. Вы можете принять их как часть своего наследства, как семейную реликвию, пусть и ужасную. Или можете продолжать отталкивать, как чужеродное тело. Но факт в том, что они здесь. Игнорировать их – всё равно что игнорировать пожарную сигнализацию, которая срабатывает в вашем доме, даже если пожар начался у соседей. Дым уже у вас.

Лев выбрал принять. Не как свою боль, а как боль, которую он несёт. Он начал вести дневник, описывая приступы. Со временем, по мере того как он интегрировал историю матери в своё сознание (не оправдывая, не анализируя, а просто признавая), приступы стали реже и слабее. Запах не исчез полностью, но потерял свою демоническую, всепоглощающую силу. Он стал просто запахом – сигналом, а не оружием. Лев понял, что его «рецидив» был попыткой его психики завершить незавершённое. Высказать невысказанное. Прожить непрожитое. Не им, так хоть кем-то.

А в это время Мария, всё ещё блуждая в лабиринте своих сомнений, сделала первый шаг. Она позвонила отцу. Не для того, чтобы спросить о тоске. Просто так. И, слушая его старческий, неторопливый голос, она вдруг услышала в нём не пасторальные интонации, а ту самую, знакомую теперь, глубину. Бездну, прикрытую мягкостью. И поняла, что её путешествие только начинается. Ей предстояло спуститься не только в подвалы собственного мозга, но и в ещё более тёмные тоннели – в царство архетипов и родовых призраков, где живут сценарии, написанные не нами.

Но это уже история следующей главы.

ГЛАВА 3. ПРИЗРАКИ В ЧЕРТОГАХ РАЗУМА: ЗАИМСТВОВАННЫЕ ТРАВМЫ И НАВЯЗАННЫЕ СЦЕНАРИИ

Дождь в Петербурге – не погода, а состояние материи. Воздух превращается в холодную, мелкую взвесь, пронизывающую всё насквозь. Катерина шла по набережной канала Грибоедова, не замечая ни дождя, ни готических шпилей, ни туристов под разноцветными зонтами. Она была поглощена одним: постоянным, изматывающим чувством, что она играет роль. Не на сцене – Катерина была не актрисой, а успешным арт-куратором – а в собственной жизни.

Это началось не с потрясения, как у Марии или Льва, а с медленного, ползучего осознания. Ей было тридцать восемь, и у неё было всё, что полагается иметь умной, красивой женщине из хорошей семьи в этом возрасте: блестящая карьера, квартира в историческом центре, изысканный круг общения, отношения с галантным и состоятельным мужчиной. И всё это казалось ей… бутафорией. Красивой, дорогой, но чужой.

Она ловила себя на мысли, наблюдая за собой на вернисаже: вот она смеётся правильным, серебристым смехом, вот произносит остроумный тост, вот с лёгкой, почти невесомой грустью смотрит в окно, создавая идеальную картину меланхоличной русской интеллигентки. И каждый раз внутри поднимался тихий, но настойчивый голос: «Кто это делает? Это не я. Я не знаю, кто это».

Самым пугающим были не моменты действия, а моменты паузы. Когда гости уходили, и она оставалась одна в своей безупречной квартире-лофте с видом на Исаакиевский собор. Тишина здесь была не благодатной, а обвиняющей. Она стояла посреди просторной гостиной и чувствовала себя не хозяйкой, а непрошеной гостьей. Мебель, которую она сама выбирала, картины, которые она сама вешала, книги в идеальном порядке – всё это казалось реквизитом для чужой пьесы. Её руки иногда сами тянулись что-то переставить, внести беспорядок, крикнуть, разбить хрустальный бокал. Но вместо этого она шла на кухню, налива себе вина и снова примеряла маску усталой, но довольной жизнью женщины.

Однажды ночью её разбудил сон. Не кошмар, а нечто более странное. Она стояла на краю огромного, тёмного озера в лесу. Вода была чёрной и неподвижной. На том берегу, в тумане, она увидела фигуру в длинном, старомодном тёмном платье. Фигура стояла спиной. И Катерина знала – не думала, а именно знала во сне – что это женщина. И что она ждёт. Ждёт кого-то, кто не придёт. Во сне Катерину охватило такое острое, леденящее чувство ожидания, смешанного с безнадёжностью, что она проснулась с рыданием в горле и слёзами на щеках. Эмоция была чужой. Чужеродной и огромной, как озеро во сне. Но она плакала её слезами.

Этот сон повторялся с небольшими вариациями. Всегда озеро. Всегда женская фигура спиной. Всегда то же чувство замерзшего, бесплодного ожидания. Катерина, женщина, привыкшая всё анализировать, начала искать ответы. Она пошла к психоаналитику. И там, в процессе долгих бесед, всплыла семейная история, которую она знала лишь обрывками.

Её прабабушка, Софья, из обедневшей дворянской семьи, была выдана замуж за богатого фабриканта, человека грубого и жестокого. Брак был несчастливым. Единственная радость – сын, родившийся в первый год. Но ребёнок умер от дифтерии в три года. Софья, как гласила семейная легенда, «никогда не оправилась после этого». Она не сошла с ума в классическом понимании. Она просто… замёрзла. Перестала жить, превратившись в тень, блуждающую по дому. Она прожила ещё сорок лет, до самой революции, в состоянии перманентной, молчаливой скорби. Главной её фразой, которую повторяли потомки, было: «Я жду». Но чего она ждала, никто не знал. Возможно, смерти. Возможно, того мальчика. Возможно, просто какого-нибудь конца.

Катерина слушала эту историю, и по её спине бежали мурашки. Озеро. Женщина, которая ждёт. Леденящая тоска. Это был не её сон. Это был сон её прабабушки Софьи. Или, вернее, её непрожитая, невысказанная травма, её эмоциональный ландшафт, который каким-то образом передался через поколения и материализовался в психике правнучки в виде архетипического образа.

Её психоаналитик, пожилой последователь Юнга, кивнул, когда она поделилась этим открытием.

– Вы столкнулись с тем, что Карл Густав Юнг называл «коллективным бессознательным» и архетипами, – сказал он. – А конкретнее – с феноменом «семейного бессознательного», непроработанной травмой рода, которая ищет своего выражения.

***

Чтобы понять, что происходило с Катериной, нам нужно совершить путешествие в Цюрих начала XX века, в кабинет швейцарского психиатра, который осмелился заглянуть в самые тёмные глубины человеческой психики.

Карл Густав Юнг, первоначально ученик Фрейда, разошёлся с учителем в главном. Для Фрейда бессознательное было личным подвалом индивида, куда вытесняются неприемлемые желания и детские травмы. Юнг же предположил, что под этим личным подвалом находится ещё один этаж – бездонный, общий для всего человечества. Он назвал его коллективным бессознательным.

Это не хранилище личных воспоминаний, а резервуар изначальных образов, паттернов и сценариев – архетипов. Архетип Матери, Отца, Героя, Мудрого Старца, Тени, Анимы (женское начало в мужчине) и Анимуса (мужское начало в женщине). И, конечно, архетип Самости – центральный организующий принцип, стремящийся к целостности.

Юнг считал архетипы психическими органами, унаследованными нами так же, как мы наследуем структуру мозга. Они не содержат конкретных образов, а являются предрасположенностями реагировать на мир определённым образом. Когда мы влюбляемся, активируется не просто личный опыт, а мощный архетипический комплекс, окрашивающий переживание в мифологические, трансцендентные тона. Когда мы боимся тёмного леса, в нас говорит не только личный страх, но и древний архетип Тени, Опасности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.