Ветер в глазах

Я не мог поднять.

Не мог отжать.

Не мог быть «нормальным», как он требовал, и именно за это получал сильнее всего.

Здесь всё иначе.

И странно другое: почему-то те, кто вырос в детдоме с самого рождения, почти никогда не писаются.

Им это… как будто не знакомо.

Они уже с малых лет живут по режиму, по правилам, среди одних и тех же стен. У них всё привычно, предсказуемо.

А вот те, кого забрали из семей, у нас писаются почти всегда.

Будто тело помнит то, что голова старается забыть.

Будто страхи, которых не видно, сами выбирают, как выйти наружу.

И в этой статистике 95% – я тоже.

Никуда не денешься.

Резкий металлический щелчок.

Длинное, почти ласковое шуршание двери.

Она всегда так открывается.

Закрывай глаза. Закрывай. БЫСТРО.

Но поздно.

Тяжёлые шаги.

Пахнет улицей, мокрым воздухом и хлебом – значит, взрослый.

Значит…

«Дядя Миша.»

Вот же блин.

Только не он. Только не опять.

Пусть уйдёт, пусть уйдёт…

– Ага, вижу, что проснулся, – голос мягкий, глубокий, как шерстяной плед.

Тёплая ладонь касается моего лица – сбоку, нежно, так, как касаются тех, кого берегут.

– Тём, не переживай. Смотри, что я принёс.

Я открываю глаза.

И сразу – удар в грудь.

От его улыбки.

Она такая…

Честная.

Уверенная.

Такая, какую невозможно заслужить, но которую он всё равно даёт.

Мне всегда трудно смотреть на дядю Мишу.

Я даже мечтать не смел бы о таком… ну… папе.

Он не мой, конечно.

У нас тут у каждого свой кусочек его внимания.

Я не особенный.

Но когда он рядом – внутри становится тихо.

Очень.

Щетина на лице – чёрная, грубая, как песок в муравейнике.

Нос большой – и ребята вечно шутят над ним.

А мне он нравится.

Нравится всё: и плечи широкие, и руки сильные, и походка уверенная.

Он такой… настоящий.

Такой, каким должен быть мужчина, если бы этот мир был честным.

И сейчас его глаза – самые добрые на свете.

В них – сочувствие.

И понимание.

И, наверное, даже знание о том, что со мной было в той чёртовой пекарне.

– Заяц, – он произносит это так спокойно, что стыд чуть отступает. – Вот тебе новый комплект одежды. И… – он шуршит пакетом – …я купил тебе новую толстовку.

В пакете что-то тёмно-изумрудное, глубокое, как лес после дождя.

«Просто идеально».

Сразу видно.

– И вот простынь. И полотенце.

Он раскладывает всё рядом.

Аккуратно.

Как будто это не банальное бельё, а подарки.

Затем уверенно берётся за край одеяла.

И у меня паника бьёт, как током.

Я хватаюсь за одеяло так резко, будто от этого зависит моя жизнь.

Пальцы белеют.

Дыхание останавливается.

Сердце ныряет куда-то в живот.

Не надо. Не смотри. Не сейчас. Пожалуйста.

– Ну, хорошо, – он тихо смеётся. Не надоедливо. Не из жалости.

По-доброму.

– Описался. Я это и так знаю.

Он смотрит прямо в глаза.

И в его взгляде нет ни грамма отвращения.

Ни тени раздражения.

Только спокойная, уверенная забота.

– Тём, – говорит он мягко, – я тебе полотенце и простынь принёс. Зачем как ты думаешь?

И улыбается уголками губ.

Так, что внутри что-то ломается – но хорошим способом.

– Марш в душ, – он встаёт, хлопает ладонью по кровати. – А когда вернёшься, откроем толстовку. Примеришь. Если не подойдёт – я пойду поменяю. В магазине.

В магазине.

Для меня.

Для мокрой простыни, четырёх лет свечей и четырнадцати лет стыда.

Он просто… берёт и делает.

И мир от этого становится немного… менее больным.

Я встал – и сразу это мерзкое чувство мокрой ткани, липнущей к коже.

Отвратительно.

НЕНАВИЖУ.

НЕНАВИЖУ СЕБЯ ЗА ЭТО.

Я даже не смотрю на дядю Мишу – просто хватаю трусы, майку и полотенце, и вылетаю в коридор.

Он длинный, но разбит на секции: каждые четыре комнаты – душевая.

Я не просто бегу – я лечу.

Я не вижу никого.

Да хоть бы вся группа стояла в ряд и таращилась – я бы всё равно проскочил.

Мне только бы спрятаться. Только бы не быть здесь, в этой мокрой коже.

Влетаю в душевую, закрываю дверь.

И только тогда выдыхаю.

Я люблю эти душевые.

Здесь всегда чисто, пахнет мылом, и пар висит в воздухе, как лёгкое облако.

Только ранними утрами слышна хлорка – но сейчас… сейчас здесь рай.

Некоторые, вроде Дениса, любят просто тёплую воду.

А мне нужна горячая.

Настоящая.

Чтобы пар обнимал кожу, чтобы воздух становился густым, а мысли – тише.

Тогда я чувствую себя живым. Не удобным, не правильным – а настоящим. Сложным.

Собой.

Время утекает как вода.

Я стою под струями и не хочу шевелиться.

Не хочу выключать.

Не хочу возвращаться в реальность, где мокрые простыни, чужие взгляды и собственный стыд.

Но…

меня ждёт толстовка.

С капюшоном.

«Да… с капюшоном», – эта мысль теплее, чем вся горячая вода.

Она и вытолкнула меня из душа обратно в мир.

Идеально застланная постель встречает меня первой, как будто она тут сама всё убрала и теперь гордится. С волос ещё капает – вода стекает по шее, щекочет плечи.

В голове только одна мысль:

«Спасибо за непромокаемые простыни. Кто бы их ни придумал – я тебя обожаю».

И я прям всем сердцем стараюсь отправить эту благодарность куда-то вверх, в космос, пусть найдёт изобретателя. Согреет ему душу.

Открываю шкаф.

Достаю шорты, футболку.

Майка… ну вот зачем эти майки? Эта вечная головоломка человечества. Но правила – значит правила. Привык – и ладно.

Стою босиком на холодном полу, уже одетый, но всё ещё мокрый с головы.

Гляжу в отражение в дверце шкафа.

Влажные тёмные волосы, зелёные глаза… и это лицо.