100 поцелуев
Эммелина медленно шла по замку, оттягивая нежеланную встречу.
Внутри замок был светлым, просторным, словно всегда полным свежести. Почти вся мебель и двери были из бука – нежный, тёплый бежево-кремовый цвет. Б́ольшая часть металла – серебро; или – посеребрённый иной металл. И сочетание тёплого бука и холодного серебра уравновешивали друг друга, даря спокойную нейтральность, гармонию.
Которую дополняла бежевая или серо-бежевая плитка на полах. Стены в коридорах, некоторых залах и многих помещениях были, как и внешние стены замка. Но во многих помещениях, как в спальнях, ванных комнатах, кабинетах, библиотеке – стены были обшиты панелями из того же бука. Но их затеняли до тёмно-бежевого специальным лаком, и они были украшены инкрустацией серебром – растительные, витиеватые и изящные орнаменты цветов, стеблей, листьев, деревьев, и часто встречались листья бука. Ведь бук – символ королевства. А все фонарные столбы, бра и лампы в замке и вне него были из серебра.
Эммелина вышла наружу через боковую дверь. Впереди пролегала широкая дорога, выложенная камнем, которая шла сбоку замка. За ней высилась и протягивалась в обе стороны живая, густая изгородь. На этой длине имелось три входа в виде высоких арок, которые обвивали цветы.
Одна арка была близко, возле неё стояла королева Беатриса и ждала дочь.
Эммелина вздохнула и пошла через дорогу к маме. Спокойный плавный шаг, в котором присутствовала лёгкость, природная грация и некая игривость. А осанка и шея были прямыми, что благодаря утомительным учениям в детстве было естественным для принцессы.
Эммелина любила их большой сад – богатый на растительность и цветы. Малый сад, который был по другую сторону замка, ей тоже нравился, но этот больше. И она любила пешие прогулки и совершала их каждый день, но за пределы стен замка выходила редко. Однако сейчас ей было трудно насладиться прогулкой прекрасным утром.
Эммелина подумала о духах – они в королевстве Тармавис были везде и всюду, и были обыденностью, частью жизни, необходимостью даже. Королевские владения не были исключением и здешние духи любили этот сад. Хотя Беатриса из-за людей, которые в своём королевстве не имеют духов и едва ли знают, что это за существа, попросила духов не показываться и сидеть тихо в своих вместилищах. А обитали они где угодно: фонтан, пруд, куст, дерево.
Чем ближе Эммелина была к саду, тем сильнее возрастало волнение. А осознание того, что она сейчас увидит своего жениха оседало в голове. Как и тот неотвратимый факт, что она выходит замуж – не по любви, против своего желания.
Эммелина всегда полагала и мечтала о том, что выйдет замуж только по большой любви, причём исключительно взаимной. Ей не нужен мужчина, который не любит её, а только она его. Это дорога в несчастье. Но теперь её мечты были разбиты. И её дорога вела в несчастье.
То, что родители, несмотря на всю их веру в какое-то божественное вмешательство и знаки, как-то забыли спросить о браке их единственную дочь, всё ещё злило Эммелину. То, что они не слушали её возражение и нежелание выходить замуж и были непреклонны в своём решении, злило ещё больше. Но теперь злость была тихая, в объятиях беспомощности.
– Дорогая! – воскликнула Беатриса, смотря на дочь. Хотя обычно она была сдержана. – Ты выглядишь прекрасно!
Королева была в красивом элегантном платье изумрудного цвета с вышивкой красивых узоров цветов и стеблей, а круглый вырез показывал длинную утончённую шею. Пальцы украшало несколько колец, в ушах были красивые серёжки. Чёрные волосы были убраны в аккуратную высокую причёску. А на голове была надета корона: из золота, богатая, изящная, с листьями бука, и украшена зелёными драгоценными камнями – цаворитами.
– Спасибо, мама, – тихо сказала Эммелина.
Эммелина и Беатриса прошли через широкую арку и вошли в сад. Они повернули направо и шли вдоль живой изгороди, а впереди показались силуэты. Эммелина опустила взгляд вниз, душа стиснулась обречённостью – и она стала выглядеть так словно идёт на казнь. Казнь своего счастья.
Она шла и думала об этом всё больше, и больше; и всё больше осознавала, что всё это реально с ней происходит. Волнение и напряжение нарастали в ней волнами, отчаяние обволакивало, и ко всему прибавился страх – пока ещё маленький, но голодный.
Мысли словно ожили, начали метаться в голове. Эммелина думала о том, как выйдет замуж за совершенно незнакомого ей мужчину, как ей придётся с ним жить, как ей придётся поцеловать его, как ей придётся разделить ложе с ним…
Она встала на месте – судорожный тихий вдох, сердце будто замерло на секунду и быстро застучало, и её сковал резко возросший страх.
Её глаза и лицо так и кричали: Нет! Я не хочу!
– Эммелина? – спросила Беатриса и развернулась.
Она заглядывала в лицо дочери с беспокойством. Принцесса опомнилась, собралась, надела обычное лицо.
– Задумалась, – сказала она.
А её сердце всё ещё быстро стучало и в свежем утреннем саду стало душновато, жарковато.
Ей бы хотелось отлучиться в уборную в замке, отойти куда-нибудь в саду, чтобы побыть одной, подышать, успокоиться и собраться с мыслями. Беатриса внимательным взглядом изумрудных глаз смотрела на дочь – заметила, что она сама не своя, волнуется, сжатая, но держится вполне неплохо.
– Не переживай, – сказала Беатриса и, пытаясь приободрить, погладила плечо дочери. – Всё будет хорошо, вот увидишь. Ты справишься.
Эммелина посмотрела в заботливые глаза мамы, криво улыбнулась и кивнула.
– Идём, – сказала королева и убрала руку с плеча дочери, – они уже нас ждут. И слуги чай уже подают.
Эммелина смогла только кивнуть в ответ, а говорить, казалось, она разучилась, словно голосовые связки отмерли. Она шла следом за мамой, которая шла лёгкой плавной поступью, держала прямую осанку, в которой виднелась её стать, а руки были сложены на уровне талии.
– Как сядем, наверное, чай как раз уже заварится, – сказала Беатриса. Её голос звучал буднично, но с нотками восторженного волнения. – Остынет немного. Это хорошо. Хорошо.
О чае Эммелина думала в последнюю очередь.
Глава III – Чай и взгляды
Королева и принцесса пришли в восточную часть сада. Это было спокойное и тихое место для чаепитий и приёма гостей рядом с живой изгородью. Вокруг росли кусты роз, а в стороне – несколько молодых буков.
На земле был выложен квадрат из светлых плиток. На нём стоял прямоугольный стол, который накрыли светлой кружевной скатертью и поставили стулья с мягкими сиденьями. Столовые приборы были из серебра, а кружки – из белоснежного фарфора с росписью цветов. На трёхуровневых этажерках теснились: кексы, печенье и фруктовые слойки. Стояла большая ваза с фруктами. На больших плоских тарелках высились друг на друге постные лепёшки, а подле них расположились небольшие вазочки с мёдом и вареньем.
Эльфы, во всяком случае, этого королевства сладкое особо не любили. Все их сладости были умеренно сладкими, а часто постными – как эти лепёшки. Но елись они с вареньем или мёдом, чаще – с мёдом. Мёд эльфы очень любили, и те эльфы кому он не нравился, считались автоматически странными, но такие встречались редко. А варенье было больше кислое, чем сладкое.
Эммелина отстала от мамы – шла, смотря под ноги, на траву. Она не могла поднять головы и смотреть на ждущие фигуры, но она чувствовала на себе их взгляды.
Она так волновалась, так переживала, так была напряжена, хотя внешне это не проявлялось так сильно. Она вынужденно принимала свою обречённость на несчастливую жизнь, и она старалась не думать обо всём том, что будет обязана терпеть как жена.
Но внезапно, она начала думать о том, что вдруг ко всему прочему жених ещё окажется уродливым и горбатым, или с ужасным характером, грубым и жестоким. Тогда её несчастная жизнь ещё и в пытку превратится. Она негодовала – за что ей такое несчастье, за что ей всё это горе.
Мысли Эммелины завертелись в панике, воображение рисовало ужасные картины, страх прыгал где-то в уголке сознания и подкатило чувство тошноты, словно она съела что-то негодное. У неё возник порыв сбежать и броситься прочь из сада без оглядки.
– Доброе утро! – радостно сказала Беатриса. – Надеюсь мы не заставили вас долго ждать.
– Нет, что вы, – ответил женский голос, – вовсе нет.
Эммелина видела справа от себя подол платья мамы, траву, и больше ничего.
– А вот наша прекрасная дочь Эммелина, – представила её Беатриса.
Она, услышав своё имя, на секунду забыла, как дышать, а в груди стало тесно, словно сдавливало платье. Мышцы каменели, и она с трудом медленно подняла голову, затем так же медленно подняла взгляд.
Перед ней на расстоянии двух шагов, держась под руку, стояли мужчина и женщина.
– Я – Ви́виан, – представилась королева Уиндрага.
Пятидесяти четырёхлетняя женщина, которая не утратила своей красоты и стати, и даже седина в тёмно-каштановых волосах, убранных в высокую свободную причёску, добавляла ей шарма. Золотая корона была изящной, украшена алмазами, которые поблёскивали в лучах утреннего солнца. Черты лица были красивые, добрые, а карие глаза внимательно смотрели на молодую невестку. Она была одета в тёмно-синее изысканное платье со свободным подолом до пола.
– А это мой муж – Сэ́мюэль, – сказала королева Уиндрага.
Эммелина, пытаясь контролировать волнение, перевела взгляд немного левее, голову и шею она повернуть просто не могла. Каждая мышца замирала и тело будто теперь полностью окаменело. Казалось, ещё немного и она утратит способность дышать.
Пятидесяти семилетний король был высоким, в хорошей физической форме для его возраста. Красивые черты мужественного лица с возрастными морщинами, короткая борода и густая шевелюра тёмно-седого цвета. Он был одет в брюки, украшенный золотой вышивкой синий камзол без рукавов, в белую рубашку с оборками у манжетов и ботинки. Золотая корона на голове – алмазов было меньше, чем в короне королевы, и она была более строгая, массивная.
Король Уиндрага улыбнулся в приветствии – мягко, доброжелательно; и покланялся головой.
– Доброе утро, – сказал он.
Окаменелость в теле Эммелины только окрепла, она будто превращалась в статую. Голова её немного закружилась, а сердце стучало со странными перебоями – словно вот-вот выйдет из строя и остановится. Казалось ещё немного, и она просто не выдержит такого сильного волнения и напряжения, всей это огромной ответственности и больших перемен – завопит или статуей рухнет лицом в траву.
Король и королева Уиндрага выглядели дружелюбными. До этого Эммелина немного общалась с людьми только на различных торжествах, которые её королевство устраивает не часто.
Она, несмотря на своё состояние, почувствовала, как напряглась мама. Эммелина понимала, что вероятно сейчас выглядит как фарфоровая кукла – побледневшая, замершая, словно не может согнуть и пальца, ни головы повернуть. И ей чудилось что даже волосы обращались в камень и больше их не сможет развеять ветер.
Эммелина слабо, но мило улыбнулась.
– Доброе утро, – сказала она и едва ли признала свой голос.
А её улыбка быстро исчезла. От напряжения и окаменелости щемило больно в груди, словно рёбра сжимались, намереваясь соприкоснуться краями.
Но, казалось, король и королева Уиндрага тут же очаровались невесткой, а к волнению отнеслись с пониманием.
– А вот, – сказала Вивиан, указывая левее от мужа, – как ты уже, наверное, догадалась наш сын – Э́двард.
Эммелина была так сфокусирована на том, чтобы казаться спокойной и обычной (насколько это было возможно), и смотрела только на супругов, в основном на королеву, что забыла о своём женихе. Она медленно перевела глаза левее и увидела его.
Он стоял немного поодаль от родителей, поэтому взгляд Эммелины его и не зацепил до этого.
Двадцати семилетний принц был высоким, стройным, широкоплечим и сильным. Но он не был слишком большим и мощным, не был перекаченным как какой-нибудь сильный воин с двуручным оружием, о котором как-то читала Эммелина в книге из их королевства. Принцу скорее подошёл бы одноручный увесистый меч и среднего размера щит, а может быть и более тяжёлый – во весь рост.
Принц обладал светлой, с тёплым подтоном кожей; красивым мужественным лицом с выразительными нижними скулами, но в то же время мягкостью в чертах; прямым носом, небольшими губами и густыми аккуратными бровями. Он был гладко выбрит. Волосы были чёрные и прямые, а стрижка – короткая.
Он был одет в лёгкие чёрные сапоги до колен, в чёрные брюки, в белую рубашку, манжеты которой едва показывались из-под рукавов синего камзола с золотой вышивкой и окантовкой. На плечах был надет красный плащ длиной до щиколоток. А на голове была корона из золота с небольшими алмазами – она выглядела богатой, изящной, но немного строгой; и была меньше и проще, чем корона его отца.
Окаменелость Эммелины в каждой мышце и в вене стала колкой, разбавилась огнём вспышки волнения – и поползла по телу. Из-за эмоций и переживаний она перестала дышать на несколько секунд – она встретилась со своим неизбежным несчастьем лицом к лицу. И всё стало слишком реальным, слишком сокрушающим. Её жизнь, какой она была, закончена.
Эдвард выглядел уверенным, спокойным. Его притягательные карие глаза – мягкие линии, густые ресницы – внимательно, с интересом, и с чем-то неуловимым как скудная дымка смотрели на свою невесту, а брови были чуть сведены, но он не хмурился.
Посмотрев в его тёплые карие глаза, Эммелина на секунду почувствовала себя странно – сердце, которое и так быстро билось от всех переживаний и волнения будто подскочило. Она тихо выдохнула, вдохнула – окаменелость начала таять. Ведь вот оно неизбежное стоит перед ней. Не убежать, не спрятаться. Осталось только принять, смириться. Ведь другого выбора у неё всё равно не было.
– А в жизни ты ещё красивее, чем на портрете, – сказал Эдвард и улыбнулся. Улыбка его была дружелюбная, очаровательная, с игривыми нотками. И у него был приятный, мягкий голос.
Может в другой ситуации, от другого мужчины Эммелина бы приняла этот комплимент, скорее из-за вежливости, и может бы ей это даже польстило. Но сейчас она просто старалась дышать ровно, вести себя естественно и казаться спокойной. Хотя неожиданный комплимент её всё же удивил.
– Эдвард! – шёпотом зашипела на него Вивиан. А Сэмюэль напрягся, покосился на Беатрису и её мужа До́риана, которого Эммелина ещё даже не заметила.
– Что? – со сделано невинным лицом спросил Эдвард.
Эммелина отчего-то нашла это забавным – она слегка усмехнулась уголком губ. Эта тёплая волна немного возвращала её к норме – окаменелость теперь стремительно таяла, хотя волнение только обострялось.
И она подумала о том, что некрасивым принца назвать было крайне затруднительно. Да и вместо горба была прямая осанка.
Подумав об этом, она удивилась, отчего-то растерялась, заволновалась, но уже как-то иначе. За эти дни она даже и не думала, как её жених будет выглядеть. Он был каким-то далёким, безликим и размытым. И она избегала любые упоминания о нём, любые попытки заговорить о нём. А теперь вот он стоит перед ней – живой, улыбается.
Вивиан заволновалась, но увидев улыбки на лицах их будущих членов семьи, внутренне выдохнула, как и её супруг – выдохнул, улыбнулся.
Эдвард вернул взгляд на свою невесту. Новая волна волнения вспыхнула и растеклась по её телу.
– С-спасибо, – сказала она. Она думала улыбнуться, но не смогла.
– Давайте же садиться, – предложил Дориан. Эммелина осознала его присутствие и посмотрела направо от себя. Он стоял рядом с мамой.
Он был среднего роста, немного выше жены, стройный и подтянутый. Красивое утончённое лицо с прямым носом, тонкими губами и высокими скулами, а невероятно голубые – яркие, как чистое голубое небо – глаза были выразительными. Вытянутые заострённые уши – и у всех мужчин уши были немного больше и длиннее, чем у женщин. Несмотря на то, что ему было сорок восемь лет, его светлые волнистые, как у Эммелины, волосы длиной до груди не имели седины.
Он был одет в тёмно-зелёную одежду: брюки, удлинённый приталенный камзол с обтягивающими рукавами и стоячим воротом, а края украшала изящная серебряная вышивка с витиеватыми узорами. На его голове была надета корона – золотая, изящная, украшенная цаворитами, с листочками бука – как у жены, но крупнее, тяжелее, больше листьев бука, меньше зелёных драгоценных камней.
Розовый цвет глаз, перескочив маму, достался Эммелине от бабушки, которая, к сожалению, уже не была с ними.
Эммелина посмотрела на папу – он приободряющее улыбнулся, и она почувствовала, себя спокойнее. Затем она посмотрела на маму – она кивнула, словно говоря, что всё хорошо, что дочь справилась если не хорошо, то неплохо. Во всяком случае катастрофы точно не случилось. И она последовала за родителями к накрытому столу.
♥Дориан сел во главе стола слева, по его правую руку любимая жена, рядом с ней, уже не во главе, а сбоку стола – дочь. По другую сторону стола сел Сэмюэль, затем Вивиан, и – Эдвард.
Две служанки наливали чай в фарфоровые кружки. Короли о чём-то негромко говорили, подавшись головами ближе к друг другу. Беатриса брала себе угощение и клала на тарелку, так же, как и Вивиан, с которой они обменялись взглядами и улыбками.
Эдвард сидел, навалившись на спинку стула – расслабленно, скрестив руки на груди, посматривал на невесту. А есть ему видимо не очень-то хотелось.
Эммелине кусок в горло не лез, и она даже думать о еде не могла. Она едва ли слышала голоса королей, смотрела на край стола, на свою кружку, в которую служанка наливала чай. Ей отчего-то так хотелось посмотреть на принца, но она не решалась поднять взгляда. И она отчётливо чувствовала его взгляд на себе. Из-за этого успокоиться полностью не представлялось возможным.
Да большая буря утихла, тело ей снова было полностью подвластно, но волнение и напряжённость будто навсегда поселились в ней и никогда она не сможет сделать спокойный свободный вдох. И она уже понимала, что это будет самое долгое и тягостное чаепитие в её жизни.
♥Минуты тянулись невыносимо медленно. Эммелине чудилось что сейчас в саду время замедлилось, ползло, словно умирая в пустыне, тогда как в остальном мире всё шло нормальным ходом и жизнь протекала как обычно.
Короли и королевы оживлённо говорили, ели и пили чай. Эммелина их не слушала, смотрела на стол, на кружку, чай в которой остывал. Она ни разу не услышала голоса жениха, иногда чувствовала на себе его взгляды, и не только его. Но сама так взгляда и не подняла.
Беатриса наклонилась к дочери и быстро прошептала:
– Попей чаю, дорогая.
Эммелина на неё не посмотрела. Она обхватила кружку руками и почувствовала приятное тепло через фарфор. Подняв кружку, она узнала запах её любимого чая: мята, мелисса, ромашка, листья ежевики и немного сушёного имбиря. И Эммелина подумала о том, что мама всё ещё пытается её задобрить, хотя чаю всё же была рада. Это то, что ей сейчас было нужно.
Она подняла кружку – влажное тепло коснулось кожи, губ. И, прикрыв веки, она, вдыхая аромат, словно перенеслась куда-то в спокойное уединённое место. Плечи опустились, осанка стала прямой, естественной, и она расслабилась. Даже показалось, что всё не так уж и плохо.
Отпив чаю, она слабо улыбнулась тёплой, как пар чая, улыбкой.
Эдвард наблюдал за ней с интересом, и сам едва заметно улыбнулся, но едва ли отдал себе в этом отчёт.
А Беатриса, которая привыкла всегда всё замечать, мельком взглянула на Эдварда, затем на дочь, и едва сдержала довольную полуулыбку, которая всё же быстро промелькнула в приподнявшемся уголке губ. Но королева её спрятала за кружкой чая.
Эммелина сделала ещё несколько глотков – тепло лилось по горлу и устраивалось в желудке, ещё больше успокаивая. И, казалось, она почти стала собой, обычной.
Но, когда она ставила кружку на стол, то услышала:
– А когда будет бал в честь помолвки? – уточнила Вивиан. К ней приблизилась служанка и доливала горячего чая в её кружку. – А то я подзабыла дату. Четырнадцатое? Тринадцатое?
Эммелина не знала, что будет бал. Она напряглась и поставила кружку на стол. А только успокоившиеся эмоции возвращались обратно – охватила лёгкая паника, нарастало и начинало крутиться в груди волнение.
– Ровно через две недели, – ответила Беатриса. – Думала раньше устроить, но опасалась, что не успеем подготовиться. Да и чтобы все гости успели собраться и приехать.
– Пятнадцатого июня, – уточнил Дориан, и обмакнул сложенную в двое лепёшку в золотистый мёд. Ведь Вивиан могла подумать, что бал на следующий день, шестнадцатого числа.
Вивиан кивала:
– Хорошее число.
Эммелина думала отпить ещё чаю. К ней уже направилась служанка, чтобы долить горячий чай и ей. А Вивиан вдруг сказала с восторгом:
– Ах! Даже и не верится, что это и в самом деле происходит!
Беатриса явно разделяла её радость.
– Да, – сказала она и улыбнулась.
– Бал, подготовка, свадьба и медовый месяц.
Услышав о медовом месяце, Эдвард слегка напрягся, крепче сжал крест рук, быстро глянул на маму и вернул взгляд на невесту, наблюдая за её реакцией.
Эммелина тихо поперхнулась чаем – она не кашляла, не выдавала этого, а горло горело и требовало кашлянуть хоть чуть-чуть. Эдвард это заметил – слегка добро, с толикой весёлости усмехнулся.
– Затем совместная жизнь, – сказал Сэмюэль.
– А потом и детишки! – подхватила Вивиан.
Дориан, жуя лепёшку с мёдом, замер. Беатриса собиралась взять кружку с чаем, но тоже замерла. И супруги покосились на дочь. А та застыла, холод резко вспыхнувшей паники заползал в желудок, а рёбра словно уменьшались и сжимались.
– Де…? – произнесла она.
Беатриса было взяла дочь за руку, но Эммелина резко вскочила и отодвинувшийся назад стул едва не задел отшатнувшуюся в сторону служанку, которая проходила за ним.
Гости устремили на принцессу удивлённые взгляды. Кроме Эдварда. Его взгляд был скорее понимающим, но немного хмурым и каким-то отстранённо-туманным. Кажется, и он об этом моменте их брака не успел подумать.
– Я…, – произнесла Эммелина. – Мне… Уборная!
И она поспешила прочь – шла быстрым шагом вдоль высокой живой изгороди, а волнистые длинные волосы подпрыгивали.
Эдвард смотрел ей вслед, а в глазах что-то мелькало, словно прячась и не желая показываться. Его родители перевели удивлённые, обеспокоенные взгляды на Беатрису. Она сохранила спокойность, хоть и лёгкое беспокойство лежало тонкой вуалью на чертах её лица.
Она улыбнулась, успокаивая гостей.
– Прошу простите Эммелину, она просто сегодня очень нервничала и переживала, вот и переволновалась.
– Ах, – выдохнула Вивиан и махнула рукой, выражая своё понимание. – Я понимаю, понимаю. Всё-таки очень волнительное событие, особенно для юной девушки.
– А она у нас весьма чувствительная, – сказал Дориан. – И эмоциональная.
Беатриса взглянула на него строгим, но в то же время мягким и что-то говорящим взглядом. Он знал этот взгляд, в нём безошибочно прочёл предупреждение с примесью маленького укора, ведь то, что он сказал уже было услышано гостями. Но он не понял, что он сказал лишнего.
Беатриса перевела взгляд на гостей и тут же расслабилась. Они кивали, улыбались – эти черты принцессы ничуть не расстроили их, а кажется даже наоборот – понравились. Беатриса поняла, что даже несмотря на отстранённость, зажатость и молчаливость принцессы они ею уже были очарованы и ничуть не жалели о решении.
Беатриса взглянула на Эдварда со скрещёнными расслабленными руками на груди. Он почувствовал её взгляд, посмотрел на неё и слабо, но мягко и искренне улыбнулся. Словно он понял, что беспокоило королеву и сказал, что всё хорошо.
Беатриса этому немного удивилась, но по привычке тут же спрятала эту эмоции. Она привыкла всегда носить лицо доброжелательной, спокойной королевы. Хотя это лицо было искреннее, хоть и ограниченное в эмоциях.
Однако успокоиться полностью Беатриса не могла, и уже по другой причине. Она посмотрела в сторону, куда ушла дочь – волнение отчётливо показалось в глазах.
Она поднялась, и сказала:
– Прошу меня простить. Пойду проверю как там Эммелина.
– Да, конечно, – сказала Вивиан и отпила чаю.
Беатриса обменялась взглядом с мужем, который понял просьбу – развлекать гостей разговорами, поддерживать дружелюбную и лёгкую атмосферу, не говорить ни о чём важном без неё. И она, поправив подол платья, пошла вдоль живой изгороди, едва удерживая себя, чтобы не пойти очень быстрым шагом.
Глава IV – Паника и решение
Оставив стол с гостями и родителями, Эммелина шла вдоль живой изгороди. Ноги ощущались чужими, в глазах немного плыло, а голова была странной – какой-то лёгкой, но с давящим ощущением в висках. Дыхание усложнялось, было сбивчивым, и казалось, что она не дойдёт и просто упадёт. Но она вышла из сада через арку.