Остаться человеком. Книга первая

      С квартирой ему тоже очень повезло. Он снял комнату в просторной квартире торговца мясом, а жена мясника предложила ему питаться вместе с их семьей. За все,

про все он платил всего восемь рублей, а зарабатывал он теперь целых пятнадцать, так что мог и домой иногда посылать несколько рублей.

      Когда мать приехала повидаться с ним, его внешний вид неприятно поразил ее.

      «Яша», – заявила она, как только они остались одни, – «что ты себе позволяешь? Вот уж не думала, что ты будешь позорить наш род. Что сказал бы отец, мир праху его?»

      И как всегда, вспомнив о покойном муже, она заплакала. Якову было жаль мать, он подошел и обнял ее, но отступать не собирался. Он был уверен, что сможет ее убедить в своей правоте.

«Мама, – сказал он, как можно проникновеннее, – ты же умный человек. Ну, посмотри, как я теперь живу. Разве ты не рада? Я теперь могу учиться. Я обязательно выучусь и буду помогать вам. Вот еще немного, и я смогу взять к себе Иду. Она такая способная. Ты же знаешь. Неужели ты хочешь, чтобы она мучилась так же, как ты? А так она выучится, может, учительницей станет, или еще кем-нибудь. А потом и Иосифа выучим… Но если ты будешь настаивать, я брошу работу и вернусь в Макаров, буду тебе в лавке помогать».

      Мама действительно была умным человеком и всегда старалась понять своих детей. Она вытерла глаза и внимательно вгляделась в лицо своего старшего сына, который так изменился, что она его с трудом узнала, и все-таки остался таким же красавцем, даже еще красивее стал. А уж разумный-то какой!

      «Ладно, сынок, – тихо сказала Меришка, – ты-поди лучше знаешь, как тебе жить. А мы с отцом твоим и правда мало счастья видели, может вам повезет больше».

      Она уехала успокоенная.

***

      А Яков засел за учебу. Сначала он просто очень много читал, ведь надо было хорошо освоить русский язык, которого он почти не знал. Через год он уже свободно говорил по-русски, а уж учебник русской грамматики выучил почти наизусть.

Математика давалась легко, ему нравилось решать задачи, а строгие и красивые доказательства теорем приводили в восторг. История словесности была скучной, а история, как ее изучали в гимназии, казалась однобокой и какой-то фальшивой. Хотелось сдать ее поскорее и больше никогда к ней не возвращаться.

      Он не очень расстроился, когда первый раз срезался на экзаменах на аттестат зрелости. Он твердо знал, что с первого раза их не удавалось сдать никому. Он терпеливо занимался еще год. Более того он начал репетировать гимназистов по математике и делал это настолько хорошо, что о нем стали говорить, как о прекрасном репетиторе. Он не сомневался, что на этот раз выдержит экзамены.

      И ведь как хорошо все начиналось. Якову удалось сдать почти все экзамены. Но до этого рубежа дошли еще десять человек, и тогда гимназическое начальство спохватилось, что нельзя же допустить, чтобы столько евреев получили аттестаты зрелости.

      Это не входило ни в какие нормы, а за такие вещи начальство по головке не погладит. Директор гимназии господин Антонюк потребовал от преподавателя математики (это был последний экзамен), чтобы тот срезал всех претендентов, кроме двух-трех. Преподаватель оказался порядочным человеком и отказался это сделать, мотвируя свой отказ тем, что экзаменующиеся в этом году на редкость хорошо подготовлены. Тогда господин Антонюк лично явился на экзамен и почти всем поставил неудовлетворительные оценки.

      Эта вопиющая несправедливость настолько потрясла Якова, что он вышел из гимназии и пошел, сам не зная, куда. Ему не хотелось никого видеть. Он оказался в тупике. Он всегда надеялся, что ему хватит сил, терпения, способностей и настойчивости, чтобы добиться своей цели.

      Теперь он вдруг осознал, что его судьба зависит вовсе не от него самого, а от какой-то посторонней, неумолимой, беспощадно давящей силы, для которой он существует не как свободная личность, а как частица преследуемого народа. Что же делать дальше? Господи, что же делать? Снова и снова задавал он себе этот вопрос и не находил ответа.

      Он шел все дальше и дальше от своего дома, не замечая, какой стоит прекрасный, солнечный, яркий, весенний день, не видя, что деревья уже покрылись маленькими листочками и кажется, что на них набросили зеленое-зеленое, до боли в глазах, кружевное покрывало. На лужайках уже расцвели ярко-желтые веселые одуванчики. Проходящие мимо девушки бросали на него заинтересованные взгляды. Он ничего этого не замечал. Он связывал с этими экзаменами такие надежды, и вдруг все рухнуло. Он не мог с этим смириться.

      Вдруг он заметил, что улица кончилась. Он вышел на окраину города. Дальше простирались уже зазеленевшие поля пшеницы. День клонился к вечеру. Я сошел с ума – подумал он. Ведь Люба ждет и волнуется. При мысли о Любе, Любочке, Любушке у него потеплело на сердце. Наверное больше всего он расстроился из-за того, что надеялся, получив аттестат, объясниться наконец с Любой. Но он хотел стать достойным ее, и завершение среднего образования было бы первой ступенькой к этому, но увы…

Люба

      Когда он возвращался домой, его мысли вошли в более спокойное и гораздо более приятное русло. Он стал вспоминать свою первую встречу с Любой. Около года назад женился сын его бывших квартирных хозяев, и ему пришлось съехать. Жаль было покидать уютную комнату и людей, которые относились к нему, как к родному, но выхода не было. Он стал расспрашивать знакомых, не знает ли кто, где сдают комнату, и один из сослуживцев посоветовал обратиться к Либерманам, у которых был дом недалеко от управы.

      «Ты не сомневайся», – сказал сослуживец. «Это очень порядочные люди. У них сейчас затруднения, поэтому, как я слышал, они сдают комнату. И дом у них хороший».

      В тот же день после работы Яков отправился искать этот дом. Дом действительно был совсем рядом и очень понравился Якову: просторный, покрытый новой жестяной крышей (потом Яков узнал, что хозяин был жестянщиком), окруженный небольшим ухоженным садиком. Почему-то ему очень захотелось жить в этом доме. Он позвонил в колокольчик, висевший у двери.

      Дверь открыла девушка, лет двадцати, высокая, стройная и, как показалось Якову, очень красивая. Она спокойно посмотрела в глаза совершенно ей незнакомому молодому человеку и спросила бархатным низким голосом: «Вы наверное к папе? Его еще нет дома».

      «Да … Нет … Я не знаю», – почему-то смутился Яков. «Я насчет комнаты».