Остаться человеком. Книга первая
Мальчики, шестилетний Густав и пятилетний Отто, особой радости не выразили, но и ничего против нового члена семьи не имели. Трехлетняя Гретхен была в восторге, что теперь она не единственная девочка в семье. Правда она немного огорчилась, что сестричка пока не умеет ходить и говорить, но папа ей доходчиво объяснил, что очень скоро Лиза всему этому научится, и они будут играть вместе.
Но больше всех это событие обрадовало, как ни странно, Анюту, няню детей Штраухов. Дело в том, что Женни, обеспокоенная тем, что Анюта в заботах о ее детях упустит момент, чтобы заиметь своих собственных, стала заводить разговоры о том, что Анюте, дескать, пора подумать о том, чтобы выйти замуж. Анюту это очень задевало, и она в сердцах говорила:
«Вы хотите, чтобы я от вас ушла, Евгения Генриховна? Так вы так прямо и скажите».
«Ну, ты все неправильно понимаешь», – пыталась объяснить ей Женни. «Я просто думаю, что тебе уже двадцать три года, и пора подумать о собственной семье. А то твой Петр походит, походит, да и найдет себе другую, пока ты тут за чужими детьми ухаживаешь».
«Да, что вы такое говорите?» – возмущалась Анюта. «Да какие они мне чужие? Я же их всех с самого рождения нянчу. Я ж про них все-все знаю, да люблю я их в конце концов!»
Так что, когда Анюта узнала, что должен родиться еще один ребенок, она страшно обрадовалась: теперь-то уж никто ее не уволит, ну, как же они без нее? Четверо детей – это не шутка. Понятно, почему она так полюбила Лизочку.
С рождением девочки забот в семье прибавилось, и Женни больше не уговаривала Анюту выйти замуж, хотя Петру втайне сочувствовала. Он уже года три трогательно ухаживал за Анютой: водил ее гулять в парк, покупал билеты в цирк и в синематограф, сопровождал ее, когда она гуляла с детьми.
Он был солидный, степенный, немногословный парень, весьма приятной наружности, и Женни понимала, что Анюта за ним будет, как за каменной стеной. Он работал в механических мастерских и неплохо зарабатывал. Был он очень мастеровит и мог починить, что угодно. Когда возникали какие-то хозяйственные неполадки, никто лучше Петра не мог с ними справиться.
Проблема же была в том, что он ни за что не хотел брать у Штраухов деньги за свою работу. Тогда Густав Карлович ему объяснил, что всякая работа должна быть оплачена, что им очень нравится, как работает Петр, но если он не будет брать деньги, то придется искать другого мастера, а этого им совсем бы не хотелось. Мысль о том, что Штраухи могут нанять кого-то другого настолько претила Петру, что он согласился.
Вот так и катилась их жизнь в труде, в заботах о детях, в каких-то семейных проблемах, но в целом это была нормальная, благополучная жизнь с огорчениями и радостями, со слезами и смехом, с веселыми прогулками и тихими вечерами, с новыми нарядами, сшитыми мамой, со сказками Анюты и пением отца…
И вдруг эта мирная прекрасная жизнь круто изменилась.
Война
Прошло всего пять месяцев со дня рождения Лизы, как началась война. Объявлена мобилизация. Густав Карлович не подлежит призыву по возрасту, а Петра призывают сразу же. Уходят на войну бывшие ученики Густава Карловича, совсем еще мальчишки, только что закончившие гимназию. Что будет с ними? Думать об этом было страшно.
Россия к войне не готова. Это становится понятно очень скоро: газеты пишут о тяжелых кровопролитных боях, в которых русские войска несут тяжелые потери. В городе организованы военные госпитали, которые очень быстро заполняются ранеными, доставленными с фронта.
Население призывают помочь фронту, чем только возможно. Люди собирают продовольствие. Женщины шьют солдатское белье и вяжут носки и варежки: вряд ли война закончится до зимы.
Учителя гимназии, в том числе и Густав Карлович, организуют отряды из учащихся старших классов и разгружают по ночам эшелоны с грузами и ранеными.
Женни вспомнив, что Эрна учила ее когда-то делать перевязки, отправилась в госпиталь, чтобы предложить свои услуги, оставив крошечную дочь на попечение Анюты. Ее взяли с радостью: рук катастрофически не хватало. Женни попала в бригаду медсестер, которые работали на приеме раненых, прибывших с фронта. Они должны были снимать повязки, наложенные на поле боя, обрабатывать раны антисептиками и накладывать свежие повязки.
Своего первого раненого Женни запомнила на всю жизнь. Это был совсем молодой человек, почти мальчик. У него было сквозное ранение верхней трети бедра. Когда она раздела его, он страшно смутился, багрово покраснел и отвернулся, чтобы она не заметила слезы в его глазах. Она постаралась его успокоить, хотя сама тоже очень волновалась. Рана его была в ужасном состоянии. Повязка пропиталась кровью и гноем и присохла к ране. Женни не знала, как ее снять. Она взяла кипяченую воду и стала потихоньку отмачивать бинт. Молодой врач, пробегавший мимо нее, остановился и укоризненно сказал:
«Ну, что вы делаете, сестра? Ведь так они у нас все перемрут. Вот смотрите, как надо».
С этими словами он разрезал повязку с двух сторон, сбоку от раны и резким движением сорвал ее. Крик раненого ударил Женни в самое сердце. Она наверное побледнела, потому что врач сказал:
«Ничего, ничего, держитесь. По другому нельзя, если мы не хотим их терять».
Потом она обмыла и обработала рану, наложила свежую повязку. Раненый благодарил ее, а она с ужасом думала, что не сумеет вот так сорвать повязку у следующего.
Но она сумела. Когда перед ней на столе оказался следующий раненый, она сделала так, как показал ей врач: разрезала повязку, крепко зажала в руке концы бинтов, сказала себе: «Мы не имеем права их терять!», и сжав зубы, рванула повязку. Раненый даже не закричал, а только заскрипел зубами, видимо, он уже подвергался такой процедуре и был к ней готов. Только теперь она посмотрела в его лицо. Приятный интеллигентный человек, чем-то он напомнил ей капитана Сикорского, мужа ее подруги. Он был очень бледен, по лицу струился пот, но он с усилием улыбнулся и спросил ее:
«Вы наверное недавно тут работаете?»
«Вы мой второй раненый», – честно призналась она.
«Да ну?» – удивился он. «Я видел, как вам страшно, но не думал, что вы только начали работать. У вас неплохо получилось».
Она благодарно улыбнулась ему.
«Вы знаете», – подсказал ей раненый. «Старайтесь разговаривать с человеком во время перевязки. Я понимаю, что это непросто, но так легче переносить боль».
«Я постараюсь», – послушно согласилась она. «А о чем можно говорить?»
«Да о чем угодно. Вот, например, скажите мне, кто вы по национальности, у вас сильный акцент».
«Вряд ли вас обрадует, если вы это узнаете. Я – немка».
«В самом деле? А как вы здесь оказались?»
«Я жила в Риге с моими родителями, а потом вышла замуж, и мы с мужем переехали сюда. Мой муж преподает в гимназии немецкий язык».
«У вас есть дети?»
«Да, четверо: два мальчика и две девочки. Младшей еще нет и полугода».
«А кто присматривает за детьми, пока вы здесь?»
«У них есть няня. А где ваша семья?»
«Должна быть в Киеве. Но сейчас, сами понимаете, такая неразбериха. Надеюсь, что у них все в порядке. У меня жена и дочь, десяти лет. Так хочется их увидеть».
«Я надеюсь, вы их скоро увидите. Вам наверное положен отпуск после ранения. Ну, вот, я уже закончила. Сейчас вас отвезут в палату. Выздоравливайте».
«Большое спасибо, сестра. У вас легкая рука. Мне совсем не было больно».
«Вам спасибо за терпение и понимание. Всего хорошего».
Так началась ее работа в госпитале, которая продолжалась почти три года и прерывалась только, когда заболевал кто-нибудь из детей.
***
Теперь Женни довольно редко виделась с Анной Васильевной, у которой умерла свекровь, и ей пришлось переселиться в дом тяжело болевшего свекра. После смерти жены и длительного периода неизвестности о судьбе сына, сдало сердце у Казимира Ксаверьевича. Он с трудом передвигался даже по комнате, а на улицу выходить не мог совсем. Анна Васильевна готова была сама ухаживать за ним, но, во-первых, она не могла оставить работу, а, во-вторых, Казимир Ксаверьевич как-то попросил ее:
«Ты, Аннушка, если можно, найми мне человека, чтобы был при мне, мне уж недолго осталось, но только мужчину. Не могу я, чтобы женщина за мной ходила. Понимаешь?»
Она поняла, продала свое ожерелье из розового жемчуга, которое муж привез ей с Дальнего Востока, и наняла бывшего флотского фельдшера Михаила Ивановича, который постоянно находился при больном и жил в их доме. Михаил Иванович давно уже вдовел. Дети его обзавелись своими семьями и разъехались кто куда, так что он тоже был рад жить в семье и старался помочь не только Казимиру Ксаверьевичу, но и Анне Васильевне по хозяйству, да и за Сережей присматривал: мальчику только что исполнилось девять лет, так что за ним нужен был глаз да глаз, тем более в такое страшное время.
Муж Анны Васильевны теперь служил на Черноморском флоте на эсминце «Живой». Корабли Черноморского флота участвовали в боях в Босфоре и Средиземном море. С начала 1916 года она не имела от него никаких известий и очень переживала.
***
Сигизмунд приезжал в отпуск незадолго до начала войны. Они так прекрасно провели тогда отпуск в Крыму, в Коктебеле, вместе с Сережей. Неужели она его больше не увидит? Она гнала эти мысли прочь, но они возвращались снова и снова. Она лихорадочно просматривала газеты, которые сообщали о кораблях, потопленных во время морских баталий. Эсминец «Живой» среди них упомянут не был.
Долгими вечерами, уложив Сережу спать, она писала мужу длинные подробные письма, не зная, получит ли он их, и ответит ли ей когда-нибудь. Но так было легче, создавалась иллюзия общения с дорогим человеком.
По ночам Анна Васильевна молилась: «Господи! Спаси и сохрани его для меня и Сережи. Мы так мало бывали вместе, но я не могу жить без него, а Сереже так нужен отец».
Потом она с трудом засыпала, зарывшись лицом в мокрую от слез подушку. А утром вставала, тщательно умывалась, приводила себя в порядок, будила сына и провожала его в гимназию. Он учился в первом классе мужской гимназии, где преподавал Густав Карлович. Вместе с ним учился и старший сын Штраухов, Густав. Она была рада тому, что у сынишки есть в классе хороший друг, да и Густав Карлович присматривал за мальчиками.
Сама же она бежала в женскую гимназию, где преподавала теперь французский язык. Надо было на что-то жить. Свекор из-за болезни вынужден был отойти от дел. Да и какие теперь дела? Война. Муж? При мысли о муже на глаза навернулись слезы. Нет, нельзя думать ни о чем таком. В классе она должна быть бодрой и сильной. Не у нее одной несчастье. У нее еще есть надежда, а у некоторых ее учениц уже погибли отцы или старшие братья. Всем сейчас тяжело. Она не имеет права распускаться. И она входила в класс, приветливая, элегантно одетая, безупречно владеющая французским языком, как и подобает истинной выпускнице Смольного института благородных девиц.
Иногда Анна Васильевна вместе с Сережей навещала Штраухов. Она любила бывать у них дома. Это был уютный и теплый дом, несмотря на то, что топить было нечем, дрова экономили, как могли, и зимой температура в доме не поднималась выше 15 градусов. Все дети были тепло укутаны. Для Густава Карловича Женни сшила стеганую телогрейку, а они с Анной Васильевной укрывались теплыми пуховыми платками. Все ходили дома в валенках, этой замечательной русской обуви, которая так прекрасно сохраняла тепло. Разве могла себе представить Ани Ромадина в аристократическом доме своего отца в Петербурге, что она будет носить валенки и пуховый платок, да еще радоваться тому, что у нее они есть?
А уж чем приходилось питаться, так об этом разговор особый. Хлеб давали по карточкам, да за ним еще надо было выстоять огромную очередь. Летом запасали картошку и кое-какие овощи.
Анна Васильевна всегда удивлялась изобретательности, с которой Евгения Генриховна умудрялась из этих продуктов готовить нечто вполне привлекательное. Например, она делала очень вкусные лепешки из размятой картошки, сваренной в мундире, куда добавлялось немного муки, поджаренного лука и соли. Все это запекалось в духовке до образования золотистой корочки. Иногда из этого же, с позволения сказать, теста делались пирожки с капустой, а когда еще заваривали морковный чай с сахарином, который Евгения Генриховна получала в госпитале, то это был просто пир.
Вообще Анна Васильевна удивлялась, как ее подруга может работать в госпитале, где столько боли, крови, страданий… Она чувствовала, что ей бы это было не под силу. Но Женни справлялась со всем этим, она обладала невероятной энергией и жизнестойкостью. Как ни странно, но Густав Карлович, будучи уже немолодым человеком, был ей вполне под стать по части оптимизма и жизнелюбия. Анна Васильевна буквально заряжалась в их доме положительными эмоциями.
Сережа тоже очень любил общаться со своими маленькими друзьями. Несмотря на то, что он учился вместе с Густавом, дружил он больше с Отто, который подходил ему по темпераменту. Густав был спокойный, всегда погруженный в какие-то свои мысли, очень серьезный и ответственный, а Сережа и Отто, более живые, подвижные и склонные к юмору, обожали шумные игры, беготню и розыгрыши. Иногда им немного перепадало от Евгении Генриховны, которая любила порядок и считала, что дети в доме должны знать свое место, но они на нее не обижались.
Гретхен уже исполнилось пять лет. И внешне и по характеру она была похожа на обоих Густавов: и на отца, и на брата. Не по возрасту серьезная и рассудительная девочка, она, казалось, всегда знала, что и как надо делать. По манере двигаться и организовывать свою работу она удивительно напоминала Женни ее бывшую кухарку Ванду. Те же экономные размеренные движения, та же продуманность всех действий. Откуда это в ней? – недоумевала Женни, ведь Ванда перестала работать у них, когда Грете было всего три года.
«Это наши сливки», – с гордостью говорила Женни про свою старшую дочь.
Лизе исполнилось два года. Она уже довольно хорошо говорит, очень хорошенькая, темноволосая и темноглазая девчушка, темпераментом явно пошла в маму и Отто. Она очень озорная и веселая, часто звонко смеется. Ее все очень любят и балуют, младшенькая все-таки. Но уж если она плачет, то тоже взахлеб и от всей души. К маме она относится с некоторой опаской, но папу просто обожает. Он отвечает ей взаимностью и позволяет, по мнению Женни, много лишнего. Правда, она не особенно вмешивается в его отношения с младшей дочерью. Ей самой приятно смотреть, как муж возится с малышкой, а та визжит от восторга, подлетая к потолку. Не так часто им удается теперь вот так мирно и весело провести вечер.
А что будет впереди, так об этом даже думать не хочется, просто страшно. Война кажется бесконечной. Раненые поступают и поступают. Сколько же еще людей, молодых, красивых, талантливых, заберет эта война? Женни силится понять, зачем она вообще нужна. Кому стало лучше? Она спрашивала у мужа, ей казалось, что он знает все, но на этот вопрос он ответить не сумел. Этого он тоже понять не мог.
***
Иногда к ним приезжает в гости пастор Тилле. Он живет в немецкой деревне Райхенбах, недалеко от Житомира. Густав Карлович познакомился с ним пару лет назад в библиотеке, они разговорились, потом подружились. Теперь пастор всегда останавливается у них в доме, когда бывает в Житомире по делам. Она не раз слышала, как они говорили о войне, и понимала из их разговоров, что дела на фронте из рук вон, что в стране назревают какие-то перемены, скорее всего не к лучшему. Все толкуют о революции. Если это будет нечто подобное Французской революции, то не дай Бог, чтобы это произошло. Впрочем, может быть, теперь революции уже будут не такими жестокими и кровавыми?
Говорить о войне с Анной Васильевной она не решается. Она знает, как та переживает за мужа. Хорошо все-таки, что Густава не призвали в армию. Вот еще одна положительная сторона их брака. Был бы он моложе, осталась бы она сейчас одна с четырьмя детьми. Об этом ей даже думать страшно.
Анна Васильевна очень страдает, она это чувствует, хотя подруга старается держать себя в руках. Но Женни-то знает, как она любит мужа. Ей самой Сигизмунд Казимирович тоже очень симпатичен. Она улыбнулась, вспомнив, как танцевала с ним на домашних вечеринках под аккомпанемент Анны Васильевны. Как же давно это было! Кажется даже, что в какой-то другой жизни.
Петр и Анюта
Война постепенно входила в каждый дом. В доме Штраухов она объявилась после сильного стука в дверь. Отто побежал открыть дверь и тут же вернулся с сообщением:
«Мама, там какой-то мужик пришел».
«Мужчина», – машинально поправила его Женни и, спохватившись, переспросила: «Какой мужчина?» – и бросилась к двери. За дверью стоял совершенно незнакомый, пожилой человек. Путая русские и украинские слова, он с волнением заговорил:
«Я … это, не знаю, як сказаты…»
«Не волнуйтесь», – подбодрила его Женни. «Я вас внимательно слушаю».
«Там… это… Петро вернулся, ну, который с Анюткой вашей женихался…»
«Так это же замечательно! Что же он сам-то не пришел? Сейчас побегу скажу Анюте…»
«Та погодьте», – прервал ее странный посетитель. «Он трохи не в себе…»
«Что значит не в себе?» – спросила перепуганная Женни.
«Ну, раненый он, сильно, не видит ничего…»
«Как не видит? Слепой что ли? О, Господи, какое несчастье. Надо его сюда привести».
«Та не хочет он. Говорит, нащо я ей такой здався. А у него ж никого на всем свити нема. В мастерскую ж его не возьмут, а значить де ж ему жить».
В этот момент в прихожую выходит Анюта со стопкой глаженного белья в руке:
«Кому это негде жить?» – спрашивает она.
Женни беспомощно смотрит на мужчину, не зная, как сообщить Анюте страшную весть, а тот без предисловий выдает: «Та Петру ж вашему».
«Что?» – румянец исчезает с лица девушки. «Так что же вы молчите? Где он?»
«Анюта», – тихонько говорит Женни и забирает белье у нее из рук. «Ты не волнуйся, он был ранен…»
«Что с ним. Скажите мне сразу, не тяните. Что с ним?»
«Он ослеп», произносит Женни с ощущением, что она прыгнула в прорубь с ледяной водой.
«Так что же он сюда не пришел, дурак такой?» – деловито спрашивает Анюта и начинает надевать пальто и платок.
Женни не уверена, что Анюта поняла то, что ей сказали, но повторить боится.
«Ты поняла, что я сказала?» – осторожно спрашивает она.
«Та поняла, что ж тут не понять. Я к нему иду. Ой, Евгения Генриховна, а можно я его пока сюда приведу? А то я и не спросила, извините, Бога ради».
«Конечно, веди, а если не захочет, ты его припугни, что Густав Карлович за ним сам придет, нехорошо, мол, гонять пожилого человека».
Анюта быстро выходит из дома. Мужик нерешительно топчется у двери.
«И вы идите с ней», – говорит Женни. «Может быть, помочь надо будет. Хотя, погодите минуту».
Она уходит на кухню и выносит ему кусок хлеба и немного сахарина:
«Вот, возьмите, пожалуйста. Большое вам спасибо, что пришли и сказали. Вас как зовут?»
«Степан я», – отвечает разом повеселевший мужик. «Благодарствуйте, барыня».
***
Примерно через час приходят Анюта и Петр. Увидев Петра, Женни с трудом сдерживает крик боли и ужаса, который так и рвется из нее: его лоб пересекает багровый шрам, один глаз, видимо, вытек и закрыт черной повязкой, второй глаз внешне выглядит вполне нормально, но вряд ли Петр что-то видит, он движется неуверенно, как это делают слепые люди, тем более, что он ослеп недавно, и еще не освоился с этим ужасным состоянием. Одет он в грязную шинель с пятнами крови, наверное в ней он был, когда его ранило. Анюта выглядит, как обычно, ей удалось как-то справиться с шоком, который она конечно испытала, увидев своего жениха в таком состоянии.
Женни тоже берет себя в руки. Тут действовать надо, а не распускаться. Она приветливо здоровается с Петром. Он пытается извиниться за то, что явился, дескать, в таком виде… Женни останавливает его и деловито говорит Анюте:
«Давай, нагрей воды, и мы его прежде всего вымоем и выбросим всю его одежду».
«Но у меня больше ничего нет», – пытается возразить Петр.
«Найдем», -Женни нетерпеливо машет рукой. Анюта бежит на кухню греть воду. Горячую воду наливают в большую лохань, которую используют для купания. Петр стесняется раздеваться при Анюте, но Женни говорит, что Анюта теперь для него вроде медсестры, а сестер стесняться не полагается.
Потом она уходит в комнату и пытается найти что-нибудь из одежды мужа, чтобы хоть как-то одеть Петра. Это оказывается нелегким делом. Петр значительно выше, да, пожалуй, и пошире в плечах. Наконец она находит более менее подходящую нижнюю рубашку и брюки. Они, конечно, будут коротковаты, но, как говорится, не до жиру. Слава Богу, жив остался, приходит в голову мысль, как продолжение пословицы. Жаль Анюту, да и Петра тоже. Такой хороший парень. Как же он теперь? Будут ли ему хоть какую-то пенсию платить? Хотя это будут гроши, но все же…
Она собирает всю одежду, которую удалось найти и относит ее Анюте в кухню. Через несколько минут они появляются в гостиной. Да, теперь Петр уже не производит удручающего впечатления, как в первый момент его появления. В чистой белой рубахе и вполне приличных брюках (наплевать, что они коротковаты, зато чистые), он опять становится похож на того прежнего Петра. А Анюта просто светится от счастья. Да, русские женщины – это что-то особенное. Она не пролила ни одной слезинки, она наверное благодарит Бога, что он сохранил жизнь ее любимому человеку. Она готова идти с ним по жизни, прекрасно понимая, с какими трудностями им придется столкнуться.
Потом приводят детей. Петр дотрагивается до каждого, удивляется, что они уже такие большие. Особенно его умиляет Лиза. Когда он уходил на войну, ей было всего несколько месяцев, а теперь она уже бегает и разговаривает. Лизочка доверчиво забирается к нему на колени, и он нежно прижимает ее к себе.
«А почему у тебя глазик завязан?» – с любопытством спрашивает девочка.
«Лизочка», – укоризненно говорит Грета, – «дядя Петр был ранен».
Что такое «ранен», Лизочка уже понимает. Мама каждый день ходит в госпиталь ухаживать за ранеными, но потом они выздоравливают.
«Ты был в госпитале?» – снова интересуется она. «Тебя мама лечила?»
«Да, детка», – терпеливо отвечает он. «Но я был в другом госпитале, не в том, где работает твоя мама, дай ей Бог здоровья. Но там тоже работали замечательные медсестры, наверное поэтому я остался жив».
По его щеке медленно стекает слеза из единственного уцелевшего, но не видящего глаза.
Потом пришли из гимназии Густав Карлович и Густав младший. Они уже знают, что приехал Петр, и что он ослеп после тяжелого ранения, так что им удалось сдержать эмоции при виде Петра.
***
Мужчины сразу начинают разговор о военных действиях. Петр участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. Это была хорошо организованная операция, которая позволила российской армии значительно продвинутся на запад. Фактически, это была первая успешная наступательная операция русских в этой войне.
Немецкие и австрийские войска несли фантастические потери, но и русским приходилось не легче. Потери тоже были огромными.
Петр был ранен в начале сентября. Снаряд взорвался совсем рядом. Он получил тяжелое ранение в голову. Его засыпало землей. Хорошо, что другие солдаты заметили это, и сумели его откопать под шквальным огнем, а то он оказался бы похороненным заживо. Всего этого Петр не помнил, он был без сознания.
Очнулся он уже в походном госпитале, сначала не мог понять, почему все время ночь, а когда понял, что ослеп, то подумал, что, пожалуй, зря друзья его откопали. Он ушел в себя, перестал разговаривать, отказывался от пищи, короче, не хотел больше жить.
Спасла его одна из медсестер, Шура. Заметив состояние парня, она стала с ним разговаривать. Сначала он не отвечал, потом просил оставить его в покое, но Шура была настойчива, и в конце концов он начал отвечать на ее вопросы, сначала нехотя, а потом его как будто прорвало, и он выложил ей всю свою жизнь, поведав, что рано лишился родителей, и его воспитывала бабушка, которая умерла, когда ему было шестнадцать лет. Он начал работать в механических мастерских с двенадцати лет, и ему очень нравилось возиться с металлом, так что взрослые рабочие, которые поначалу шугали его, стали потихоньку обучать его мастерству, и он уже хорошо зарабатывал…
«Ну, а девушка у тебя есть?» – поинтересовалась Шура.
«Была», – коротко ответил Петр.
«Что значит, была?»
«Да ничего не значит, была и все. Не будем больше об этом».
«Нет, ты уж договаривай. Она что, тебя бросила?»
«Это я ее бросил».
«Врешь ты все. Ты же ее любишь, я не вижу, что ли? Ну, давай, как на духу, рассказывай все».
«Да, что рассказывать-то? Была у меня любимая девушка. Я ее очень любил… люблю. Она очень красивая, добрая. Я ей предлагал пожениться, она согласилась, только попросила подождать немного, пока подрастет девочка, которую она нянчила. Она была няней у очень хороших людей, а у них родилась девочка в 14-м году, весной, четвертый ребенок. Аннушка их всех вынянчила. Вот и попросила меня еще годик подождать, пока Лизочка подрастет, а тут война… Меня призвали. Ну, и вот…»