Остаться человеком. Книга первая
Испанка
Так тогда называли грипп, который косил людей сотнями, особенно в деревнях, где не было ни врачей, ни лекарств. Выехать за лекарствами в город возможности не было. Карантин.
Страшная болезнь не обошла и семью Штраухов. Сначала заболел Отто, потом Лиза. Женни металась от одного к другому, пытаясь хоть как-то облегчить состояние заболевших детей, и не дать заразиться всем остальным. Густав помогал ей, чем только мог, но болезнь прогрессировала: у Отто она осложнилась воспалением легких, а у Лизочки – воспалением среднего уха. Девочка кричала от невыносимой боли, а Женни прикладывала к ее уху капусту, больше лечить было нечем. Крики Лизы рвали ее сердце на части, но еще страшнее было медленное угасание Отто. Она не верила, что он может умереть, она должна его удержать, чего бы ей это ни стоило.
***
Пятнадцатилетний мальчик не смог пережить кризиса. Женни и Густав сидели возле его постели, когда это случилось. Женни была в полуобморочном состоянии, измотанная до предела, а Густав сидел и слушал, как тяжело дышит в забытьи его сын. Вдруг мальчик хрипло застонал, резко вздрогнул и затих. Густав с ужасом смотрел в лицо сына, которое постепенно разгладилось, и стало отрешенным и умиротворенным.
Густав сжал руку жены, она тут же открыла глаза, увидела спокойное лицо Отто и спросила:
«Он уснул?»
И Густав ответил чуть слышно:
«Да, родная, навсегда».
Она смотрела на мужа, не в состоянии понять то, что он ей сказал. А потом вдруг закричала. Страшно. Отчаянно. Без слов. Без слез.
Когда он наконец услышал то, что прорывалось в ее крике, он был потрясен:
«Это я убила его! Я во всем виновата! Господи, за что ты покарал его, а не меня?»
Прибежали перепуганные дети: Лизочка босая, с компрессом на ушах, еще совсем маленькая. Гретхен, с заплаканными глазами, растерянный Густав-младший. Крики Женни становились все бессвязнее, и Густав подумал, что она сошла с ума. Надо было заставить ее заплакать, но он не знал, как это сделать. Первой к ней бросилась Лизочка: «Мамочка! Что с тобой?» – отчаянно закричала она, и Женни опомнилась. Она прижала к себе девочку и горько зарыдала. Это продолжалось довольно долго, пока рассудительная Гретхен не сказала:
«Мамочка, отпусти Лизу, она босая и простудится».
Руки Женни разжались. Отец сделал детям знак, чтобы они уложили Лизу в постель, а сам постарался увести жену из комнаты, в которой умер их сын. Она плакала долго и тяжело, но он не успокаивал ее, а плакал вместе с ней.
Отто похоронили через день. Женни сама обмыла и обрядила сына в последний путь. Она не плакала на похоронах. Пастор Тилле со слезами на глазах отслужил заупокойную службу. Не могли сдержать слез и соседи, пришедшие проводить мальчика в последний путь. Отто все очень любили, он был добрый, открытый, веселый. Почему он должен был умереть?
Женни казалось, что только она знает ответ на этот вопрос. Это наказание за ее грех. От этой мысли она не могла отделаться до конца своей жизни. Она ушла в себя, стала часто молиться, чего раньше почти никогда не делала, односложно отвечала на вопросы. Густав очень опасался, что она так и не отойдет от этого потрясения. Слава Богу, Лизочка пошла на поправку: ухо ее зажило, правда, она потом всю жизнь на это ухо плохо слышала.
Пятый ребенок
Прошло какое-то время, и вдруг Женни с ужасом осознала, что беременна, она не сразу это заметила из-за всех переживаний. Какое-то шестое чувство подсказало ей, что это ребенок Петера. Господи! Ну неужели она еще недостаточно расплатилась за всего одну ночь, даже не любви, а просто страсти? Она не знала, как поступить: рассказать все мужу или попытаться скрыть. Она понимала, что в принципе это мог бы быть ребенок Густава, ведь она была близка с мужем примерно в то же время. После долгих, мучительных размышлений она решила пока ничего не говорить. Если ребенок окажется уж очень похожим на Петера, ну что ж, тогда она во всем признается мужу.
Густав эту новость принял с радостью.
«Это Бог посылает тебе утешение, ты его заслужила».
Да, уж, подумала Женни, но ничего не сказала.
Как ни странно, ее беременность и в самом деле немного разрядила обстановку в доме. Женни начала готовить приданое будущему ребенку. Девочки ей активно помогали. Особенно суетилась Лизочка. Она почему-то была уверена, что родится брат и рассказывала об этом всем подружкам с превеликой гордостью. Хотя в деревне это не было таким уж чудом, практически все семьи были многодетными. Густав, как всегда, трогательно заботился о жене, следил, чтобы она хорошо питалась и много гуляла. Его совершенно не смущал тот факт, что ему уже пятьдесят девять лет, и вновь становиться отцом вроде бы поздновато.
Как бы то ни было, десятого августа 1925 года Женни родила еще одного сына. Роды были очень тяжелые. У Женни было такое чувство, что она боится рожать этого ребенка. Ее тело как будто стремилось задержать появление на свет нового человека, который может выдать ее тайну. К счастью, малыш казался совсем не похожим на Петера, скорее он был похож на своего деда, отца Женни. Мальчика и назвали Генрихом в его честь.
И все же это был сын Петера. У Петера на левой лопатке было родимое пятно в форме неправильного шестиугольника. И точно такое же пятно было у ее сына. Когда мальчик подрос, она стала замечать в нем еще какие-то черточки его отца, особенно, быстрый взгляд исподлобья, который он иногда бросал на нее, живо напоминал ей Петера, которого она знала так мало и так много.
Только теперь Женни поняла, что имел в виду отец, когда говорил, что она погубит себя, выходя замуж за такого человека, как Густав. Ее природная страстность, которая, к ее удивлению, так ярко вспыхнула, когда она была с Петером, тихо дремала где-то глубоко-глубоко, и в ее интимной жизни не проявлялась. Она испытывала к мужу нежность и благодарность, она любила его, ей было с ним хорошо и спокойно, и она не жалела, что ее жизнь сложилась именно так.
Женни окончательно решила, что ничего не скажет мужу и вовсе не потому, что боялась признаться ему в том, что произошло. Совсем наоборот. Она знала, что он все поймет и будет любить ее и Генриха, несмотря ни на что. Но как же ему будет больно! Нет, она ни на кого не будет перекладывать свою боль, свой грех. Эта тайна умрет вместе с ней. Каждый должен нести свой крест.
***
Однако, Густав Карлович обо всем догадался сам. Это произошло, когда Генриху было года три. Густав Карлович очень любил этого очаровательного малыша. Он был красивым мальчиком, со светлыми, волнистыми волосами и серыми глазами. Светлые волосы были вполне понятны: отец Женни был блондином, да и у Греты тоже были светлые волосы, но чем-то этот мальчик отличался от всех остальных детей, может быть, необычайно красивым тембром голоса.
Иногда Густав Карлович замечал, что Женни как-то странно, задумчиво смотрит на него, когда он играет с Генрихом, и отводит взгляд, если случайно встречается с ним глазами.
Мало-помалу картина стала проясняться, как постепенно проступает изображение на фотографии, когда ее погружают в проявитель. Он вспомнил страшную истерику Женни в ту ночь, когда умер Отто. Ее бессвязные, как ему тогда казалось, выкрики, теперь приобрели свой истинный смысл.
Мысленно прикинув даты, он понял, что это случилось во время его короткой поездки в Житомир, в начале ноября 1924 года. Понять, кто был отцом ребенка, тоже не составило труда. Конечно, Петер Земанн.
Он видел и понимал, что Петер любит его жену, но сама Женни не проявляла к Петеру никакого интереса. Петер уехал из Райхенбаха за несколько дней до того, как Густав Карлович вернулся из Житомира. Видимо, решился на этот шаг, зная, что они с Женни никогда больше не увидятся.
Как ни странно, Густав Карлович не испытывал чувства ревности. Наверное, во многих мужчинах, оказавшихся на его месте, тут же проснулся бы некий Отелло, готовый, если и не убить жену, то, по крайней мере, показать ей, кто в доме хозяин.
Но Густав Карлович, к счастью, не был одним из многих. Поэтому чувство, которое он испытал, было не ревностью и не ненавистью. Это были жалость и сочувствие. Бедная девочка – думал он о жене – как жестоко обошлась с ней судьба: сначала отняла у нее любимого сына, а потом преподнесла ребенка, зачатого совершенно случайно с любящим ее, но не любимым ею человеком. Сколько же ей довелось пережить, да и сейчас она не спокойна…
Как ему хотелось бы сказать ей, что он все знает, понимает и сочувствует ей, что Генриха он будет любить ничуть не меньше, даже зная, что это не его сын… Но он не мог сказать ничего: раз она решила хранить эту тайну, то и он будет хранить свою. Он не чувствовал ненависти и к Петеру, он вполне понимал молодого человека. Ничего удивительного, что тот влюбился в такую женщину, как Женни.
Ведь и он сам когда-то безоглядно и на всю жизнь полюбил свою будущую жену, которая тогда была еще совсем молоденькой девчонкой. Теперь она, зрелая, красивая, умная женщина, еще больше достойная поклонения. Он всегда осознавал, что женитьба на Женни – это главный выигрыш в его жизни. Она – прекрасная жена и мать его детей. Но счастлива ли она? Видимо, да, если все же предпочла остаться с ним. А то, что не хочет открыть ему свою тайну, тоже понятно, просто старается не причинить ему боль.
Как бы то ни было, все эти переживания родителей никак не коснулись маленького Генриха, которого все обожали. Это был неожиданный подарок судьбы, который появился очень кстати и помог пережить страшный удар, связанный со смертью Отто. Самая младшая сестра Генриха, Лиза, была старше его на одиннадцать лет. Для нее это был первый и единственный младший брат, с которым она первые годы его жизни буквально не разлучалась. Густав был старше Генриха на целых семнадцать лет, и этот факт был предметом особой гордости малыша, потому что в деревне больше не было детей его возраста, у которых был бы такой взрослый брат.
«Вот когда приедет мой брат…» – была его любимая фраза.
***
Этот забавный случай произошел, когда Генриху было года три. Густав, уже учившийся в институте, приехал домой на летние каникулы. Генрих не отходил от брата, который с удовольствием выслушивал все его малышовые проблемы и давал дельные советы. Однажды Генрих признался брату, что боится гусей.
«Они шипят и щиплются», – жаловался он.
«Ну, это не страшно», – успокоил мальчика Густав. «Надо просто схватить гуся за шею, раскрутить над головой и бросить подальше. Больше он тебя не тронет».
В тот же день, когда вся семья, пообедав, продолжала сидеть за столом, беседуя о том, о сем, они вдруг услышали истошный крик Генриха со двора. Пулей вылетев во двор, они увидели, что Генрих схватил за шею огромного гуся, который отчаянно пытался вырваться, но не мог, а Генрих тоже не знал, что делать дальше, и отчаянно кричал.
Перепуганный Густав бросился к братишке и с трудом оторвал его от несчастного гуся. Он принес Генриха в дом, а тот, немного успокоившись, вдруг выдал:
«Вот ты мне сказал, «раскрути его и брось подальше», а как я его брошу, он же тяжелый, я его даже от земли не смог оторвать».
Все очень смеялись, но Густаву тогда крепко досталось от мамы, ведь все могло кончиться гораздо хуже.
Случайная встреча
А Женни все-таки довелось еще раз встретить Петера. Это случилось в 1935 году, в разгар лета. Они тогда поехали в Житомир втроем: она, Густав и Генрих. Мальчик очень любил эти поездки в город, но это случалось нечасто.
Они долго гуляли по улицам, прошли мимо здания, где раньше находилась мужская гимназия, постояли у дома, где когда-то началась их семейная жизнь, навестили Анюту с Петром. Их сын, Егор, перешел в последний класс школы, а дочь Катя была ровесницей Генриха.
Дети немного смущались в присутствии друг друга, но потом Катюша повела Генриха в сад, и они там о чем-то серьезно беседовали.
Петру несколько лет назад сделали операцию, так что он теперь видел, хотя ему приходилось носить сильные очки. Он говорил, что уже приспособился к своей слепоте, но когда зрение удалось вернуть, почувствовал, что второй раз родился, ведь он впервые увидел своих детей. В общем, все у них было хорошо. Они вместе пообедали и попили чай с пирогом, который привезла Женни.
Потом Штраухи решили пойти в парк. В воскресенье в парке было много народа. Играл духовой оркестр. Женни устала, не очень-то удобно гулять в туфлях на высоких каблуках. Они присели на скамейку, но тут Генриху захотелось мороженого, и Густав пошел с ним к киоску. Женни попросила, чтобы ей купили тоже, и осталась сидеть на скамейке.
***
Недаром говорят, что пути Господни неисповедимы. Надо же было такому случиться, что Петер тоже оказался в этом парке с женой и детьми. Пока его дети играли на детской площадке под присмотром жены, он отошел подальше, покурить.
Вдруг он увидел сидящую на скамейке женщину, которая показалась ему знакомой. Сердце бешено застучало. Неужели Женни? Быть не может. Он подошел ближе. Да, это была она.
Странно, она почти не изменилась: такая же изящная, со вкусом одетая, только юбка стала короче. Тогда в деревне она еще носила длинные юбки. Волосы совсем темные, а ведь она лет на десять старше его. Он-то уже заметно седой. Почему она одна? Он глубоко вздохнул и подошел к ней.
Только тут и она заметила его. Что-то дрогнуло в ее лице.
«Здравствуй, Женни», – поспешно сказал он. «Я очень рад тебя видеть».
«Добрый день, Петер. Я тоже рада. Как неожиданно!»
В этот момент к ней подбежал Генрих.
«Мамочка, папа просил, чтобы ты дала мелкие деньги…»
«Генрих, поздоровайся. Это пастор Земанн. Он когда-то жил в нашей деревне».
«Я теперь уже не пастор», – сказал Петер, протягивая мальчику руку. «Я преподаю в школе». Генрих подал ему руку и посмотрел в глаза. Что-то смутно знакомое было в лице мальчика, и почему-то странно сдавило сердце.
Женни вынула из сумочки деньги и дала Генриху. Он быстро убежал, крикнув на ходу:
«Мы не скоро, там такая очередь».
«Это мой младший сын Генрих», – тихо сказала Женни. «А Отто умер».
«Боже мой!» – выдохнул Петер. «Когда?»
«Тогда же в двадцать четвертом. От воспаления легких».
«Сколько же тебе пришлось вынести!»
«Не только мне. Нам всем».
«Да, конечно, я понимаю. А сколько лет Генриху?»
Она пристально посмотрела на него: «10 августа будет десять».
«Не может быть! Неужели? Женни, ты только скажи, да?»
«Да. Только этого не знает никто. И ты поклянись, что никогда, никому этого не скажешь».
Он поднял руку ладонью вперед, как это делают в суде, и очень серьезно сказал: «Клянусь».
«А теперь уходи, пожалуйста. Я не хочу, чтобы Густав увидел тебя. Он не должен ни о чем догадаться».
«Да, конечно. Я сейчас уйду. Но я хочу тебе сказать, что я всегда боготворил тебя, а теперь буду любить еще больше».
«Я тоже часто тебя вспоминаю», – улыбнулась она. «Генрих никогда не даст мне забыть нашу единственную ночь. А теперь прощай».
«Прощай», – только и смог сказать Петер.
Он ушел не сразу. Он стоял за кустами и ждал, когда придет его сын с отцом, который никогда не узнает, кто же на самом деле отец мальчика, которого он считает своим сыном. Боже! Как все запуталось!
Они пришли скоро. Генрих ел свое мороженое и весело болтал о чем-то, а Штраух нес две порции мороженого для себя и Женни. Постарел Густав Карлович, но по-прежнему смотрит на жену с обожанием. А Генрих, видно, очень любит отца. Да, за своего сына он мог быть спокоен.
Но почему же так болит душа?
Больше они не виделись. Никогда.
***
Мы покинем на время деревню Райхенбах и семейство Штраухов, уважаемый читатель, и отправимся в Житомир, в 1903 год. Именно такой поворот совершила машина времени, на которой отправилась в путешествие по прошлому Эмма Григорьевна в первый день Нового, 2003, года.
Глава 6
Становление
Год 1903. Житомир
В мае 1903 года, по улицам глубоко провинциального города Житомира, что на Украине, медленно шел молодой человек. Он был очень привлекателен внешне: высокого роста, худощавый, стройный. В его больших бархатных глазах, казалось, отражались боль, печаль и вековая мудрость еврейского народа, к которому он и принадлежал.
Кроме выражения глаз ничто не выдавало в нем еврея. На нем был костюм европейского покроя, а не длиннополый сюртук. Его волосы и борода были аккуратно подстрижены, а слегка вздернутый нос ничем не выделялся среди носов его соотечественников-украинцев. В теплую погоду он не носил головного убора.
Даже его имя и фамилия ничего не говорили о его еврейском происхождении. Молодого человека звали Яков Гриненко. Подводило только отчество – Соломонович, а точнее Шлемович, но это его мало беспокоило, он никогда не скрывал и не стыдился своего еврейского происхождения. Глупо стыдиться своего происхождения, ведь оно не зависит от человека.
Что же касается фамилии, то Якову самому было интересно, почему она звучит так по-украински ведь он происходил из чисто еврейской семьи. По его предположению, его предки носили фамилию с корнем Грин – Гринберг, Гринблат, а поскольку они долго жили на Украине, то фамилия и приобрела украинское окончание. Однако, несмотря на украинскую фамилию и нехарактерную внешность, судьба его была типичной для еврейского парня из местечка, и лиха довелось хлебнуть более, чем достаточно.
Вот и сейчас он возвращался из гимназии, где уже второй раз пытался сдать экзамены на аттестат зрелости, и снова потерпел неудачу, но вовсе не потому, что был плохо подготовлен.
У евреев практически не было возможности учиться в гимназии. Взрослые люди имели право раз в год сдавать экзамены за весь курс гимназии экстерном и получить, таким образом, аттестат зрелости. Загвоздка была в том, что их безжалостно резали, пропуская не более двух-трех человек. Остальным предстояло снова готовиться и повторять свои попытки вновь и вновь, и лишь очень немногим удавалось получить заветный аттестат. К тому же в аттестате им ставили преимущественно удовлетворительные оценки, что не давало права поступить в университет.
***
Яков приехал в Житомир несколько лет назад из еврейского местечка Макаров, где прошло его нелегкое детство. Отец его когда-то был зажиточным торговцем и вполне благополучным человеком. Одна беда – у его любимой жены не могло быть детей. А что за еврей, если у него нет сына, и некому будет читать над ним кадиш после его смерти. Так что прожив с женой почти двадцать лет, Соломон все же решился развестись с ней и женился на Меришке, молодой, красивой, энергичной женщине, которая, однако, тоже была разведена, что считалось позором для еврейской женщины. Шансов второй раз выйти замуж у нее почти не было. Когда Соломон, бывший чуть не вдвое старше ее, посватался к ней, вся родня принялась уговаривать ее принять это предложение. А у нее выбора не было.
Они поженились и уехали в Макаров. Однако, в Макарове дела у Соломона не пошли, здесь его никто не знал, и он довольно быстро разорился. Двое детей умерли в младенчестве. Третий, Яков, выжил, потом родилось еще трое детей.
Жили очень бедно, скитались по квартирам, если это можно было так назвать, голодали, холодали, и если бы не буйная энергия матери, которая умудрялась и работать, и как-то справляться с домашними делами, они вряд ли бы выжили.
Но как-то выдюжили и даже умудрились построить дом, маленький, но свой, помогли добрые люди. Мать начала понемногу торговать, подрастали дети, и жизнь стала налаживаться.
***
Но тут от дизентерии умер отец. Мать осталась с четырьмя детьми. Якову, самому старшему, было всего пятнадцать. Он работал наравне со взрослыми, а ему так хотелось учиться.
Учеба всегда давалась ему легко, и учиться было интересно. Он серьезно изучал Талмуд, но ему хотелось чего-то большего. Он понимал, надо учить русский язык, иначе образование не получить, а без образования его ждала участь обычного местечкового еврея: в лучшем случае, он мог заиметь свою лавочку, жениться и растить детей, чтобы было, кому читать по нему кадиш. Нет, такого он не хотел. Он вырвется из этого замкнутого круга, чего бы ему это ни стоило.
Приходя домой поздно вечером, еле живым от усталости, наскоро перекусив, он садился за книги. Он купил учебник русского языка и книгу Лермонтова «Демон», в которой не понимал ни единого слова.
Он разыскивал людей, которые хоть немного знали русский язык, и просил их помочь. Жаль, что таких людей было слишком мало. Он упорно продирался сквозь дебри трудных русских слов, и в конце концов научился понимать прочитанное. Он выучил «Демона» наизусть и разговаривал сам с собой фразами из этой гениальной поэмы.
И вот в один прекрасный день он заявил матери, что хочет уехать в город. Меришка поплакала конечно, не без того, но вскоре смирилась с мыслью о неизбежной разлуке. Втайне она мечтала, что ее Яша станет-таки большим человеком. Разве не хвалил его учитель в хедере больше, чем других мальчиков?
Согласившись с решением сына, Меришка развила бурную деятельность. Раз уж она не может воспрепятствовать тому, что ее сын хочет жить в большом городе, значит надо ему помочь. Она разузнала, что помещик Беленицын, у которого она когда-то работала, теперь живет в Житомире.
«Он хороший человек», – говорила она Якову. «Он тебе поможет, он ко мне всегда хорошо относился, да и кое-чем мне обязан. Так что поезжай в Житомир, и да поможет тебе Бог».
Бог ли помог, или Беленицын постарался (он, кстати, тепло принял Якова и немного подкармливал его, пока тот был без работы), про то только сам Бог и ведает.
Но в один прекрасный день… Сначала он вовсе не показался Якову прекрасным: у него закончились деньги, работы найти он не мог, и у него не оставалось другого выхода, как только вернуться в свое местечко. Было неимоверно стыдно обращаться к Беленицыну, чтобы тот одолжил ему денег на дорогу, но делать было нечего, пошел.
К его удивлению Беленицын встретил его возгласом:
«Как хорошо, что вы пришли, а я было собирался посылать за вами. С вами хочет поговорить городской голова Давидовский».
Тут же Яков был представлен городскому голове, который задал ошеломленному парню несколько вопросов, а потом велел прийти на следующий день в городскую управу, чтобы вступить в должность служащего, ответственного за отпуск воды водовозам. Ему назначили оклад 10 рублей в месяц.
Он летел тогда домой, как на крыльях. Какое счастье! Не надо возвращаться в захолустный Макаров! У него есть работа и зарплата, на которую вполне можно жить, и даже неплохо. Он вдруг вспомнил, что даже не поблагодарил Беленицына, а ведь это с его подачи Давидовский принял его на службу.
Потом до него дошло, что он будет работать в городской управе, куда евреев заведомо не принимали. Как же ему повезло!
На следующий день, придя в управу, чтобы принять дела, он узнал, что ему придется работать в субботу. Это его несколько покоробило. Ему казалось неудобным открыто нарушать еврейские законы и обычаи. Но альтернативой было только возвращение в Макаров, а этого допустить он не мог.
Когда он в первый раз работал в субботу, в управу заглянули двое ортодоксальных евреев. Сначала они просто рассматривали его в упор, а потом начали обмениваться репликами насчет того, что, дескать, еврей работает в субботу, да еще и без шапки. Ой-ва-вой! Совсем стыд потерял!
Якову очень хотелось вышвырнуть их вон, но он понимал, что они потом будут сюда толпами ходить. Он приказал себе молчать и терпеть. Он не бросил на них ни единого взгляда. Они наконец ушли, потом пришли другие – и вся история повторилась.
Иногда ему казалось, что он больше не выдержит. От их оскорблений его бросало в жар, и сдерживаться было неимоверно трудно. Домой он приходил совершенно измотанный. Но его тактика оказалась правильной. Через несколько недель евреи перестали обращать на него внимание, и он смог вздохнуть с облегчением.
Потом Яков купил себе костюм, постригся и подстриг бороду. Теперь он не отличался от прочих служащих: украинцев, русских и поляков. Его обязанности были не очень сложны, но были связаны с денежным оборотом и потому требовали внимания и тщательности. Он был аккуратен и безукоризненно честен. Давидовский ценил его и всегда отстаивал перед высшим начальством, которое время от времени требовало его уволить, как еврея.