Ландскнехты были весьма умелы, а горцев оказалось слишком мало, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Правое и левое крыло баталии ландскнехтов охватили фланги баталии горцев, навалились на них, смяли – и тут же, понимая, что теперь уже не до геройства, что смерть на этом холме неминуема, задние ряды горцев стали уходить, спускаться с холма, хотя оружие еще не бросая.
– Габелькнат, – велел Волков, – скачите к майору Рохе, пусть пошлет сотню стрелков на ту сторону холма. Пусть не дает им разбегаться. – И тут же добавил: – Майор, отправьте туда еще и эскадрон, чтобы быстроногие не думали, что убегут.
А храбрых горцев ландскнехты, как руками, уже обхватили со всех сторон, окружили, так что тем уже пиками не управиться. Побросали горцы пики. Только алебарды и копья помогали им, да и то немного. Имея преимущество в длине оружия, ландскнехты сжимали, и сжимали, и сжимали, аккуратно, умело и деловито убивая ненавистных врагов одного за другим, не спешили, работали так, чтобы самим потерь не нести. Это были мастера своего ремесла. Бородатые старики, отменные убийцы.
Не прошло и пятнадцати минут, как дело оказалось кончено. Тех, кто был на холме, ландскнехты с удовольствием добивали всякими способами: ножами резали, клевцами или молотами дробили врагам лица или суставы или еще как-нибудь убивали. На этот счет эти господа оказались очень изобретательны. А тех горцев, кто сбежал вниз, у подножия холма встречали стрелки и кончали дело простым ударом ножа или выстрелом в лицо. Надо же разрядить аркебузу после боя, ну не в воздух же стрелять. Некоторых, самых проворных, которым удалось убежать от стрелков, ловили кавалеристы. В общем, вряд ли кому из тех горцев, кто стоял на том холме, удалось уйти живым.
– Есть ли потери среди ваших людей? – спросил Волков, подъезжая к капитану Кленку.
– Семеро раненых, – невозмутимо отвечал тот, – может быть, один помрет, крепко его сволочи пырнули.
– Восхищен вашими людьми, – честно признался кавалер. – Вы просто пример всем иным, как надо воевать.
– Благодарю вас, генерал, – все так же невозмутимо говорил капитан. Эту похвалу он воспринимал как должное. Но было кое-что, что он желал услышать от генерала, кроме восхищения. – Надеюсь, что и награда наша в конце кампании будет соответствовать нашим умениям.
– Будет-будет, – пообещал Волков с усмешкой, думая о том, что о награде говорить еще очень рано.
Ландскнехты, стрелки и кавалеристы тем временем уже обшаривали трупы поверженных врагов. По негласному закону офицеры на поле боя ничего не трогают, все, что там есть, – добыча солдат, все, от кошельков и перстней мертвецов до одежды, доспехов и седел.
Приехавший Роха сказал генералу и капитану Кленку:
– Хорошо, что мы их так поймали, отличные были солдаты, в отличном доспехе.
– Да, – согласился капитан ландскнехтов, – это были бойцы первых рядов. В другом случае весьма много крови нам бы попортили.
Теперь настроение у Волкова явно улучшилось. Утреннее вязкое и тяжелое сражение в лагере, сражение с большими потерями и без явного разгрома отступившего в порядке врага, не давало людям уверенности в будущих победах. А тут совсем иначе. Хороший, крепкий отряд горцев уничтожен полностью, и притом что его люди потерь почти не понесли. Да, это победа.
– Господа, собирайте людей, пора возвращаться в лагерь, – сказал он и добавил: – Майор фон Реддернауф, передайте ротмистру Каплецу и его людям, что они получат пятьдесят талеров награды за отличный дозор.
– Передам, – отвечал командир кавалерии.
– Что ж, и кавалеристы иной раз бывают полезны, – ерничал Роха, – и на этот раз они заслужили честно свою награду.
Отряд собрался, построился, пошел на восток, к лагерю. Часть людей несла неплохие – только что добытые – доспехи, а кто-то даже успел надеть их на себя. Со всех окрестных деревень уже сбегались к месту побоища местные люди. Бабы рыдали, мужики послали гонца в место, из которого был набран отряд. Кому радость, а кому и горе. Это и есть война.
В лагерь отряд входил под радостные крики: первыми там оказались посланные заранее кавалеристы, они уже доложили, что вражеский отряд был уничтожен полностью, и у всех солдат полка Брюнхвальда эта весть вызвала душевный подъем. Еще бы, утром было не до радости, едва-едва удалось пересилить врага, а тут вон какая удача.
Солдаты славили Волкова, когда он въехал в лагерь:
– Эшбахт! Слава нашему генералу!
Но все это было не то, не то. Ему надобно было иное. Похожее, но иное. И нашелся же тот, кто звонким голосом капитана Вилли крикнул главное, то, чего Волков ждал:
– Длань Господня! Храни вас Бог, генерал!
Да-да, именно это он и хотел услышать, и вовсе не для того, чтобы елеем сладким умастить сердце старого солдата, а для того, чтобы в это верили его люди. А они должны верить, что так и есть, что он – Длань Господа. Иначе горцев не одолеть.
– Длань… Длань Господня, – неслось со всех сторон.
Генерал только кивал во все те стороны: да, так и есть, сам Господь меня ведет, а раз так, то и волноваться вам нечего, идите за мной, и воздастся вам, праведным.
Все было прекрасно. Кленк и Роха на радостях хотели было от работ увильнуть, мол, мы же в деле были, но Волков не дозволил. До темноты еще три часа, частокол, ров и рогатки надобно делать. И никто ему, Длани Господней, перечить не посмел.
Не зря кавалер посылал господина Фейлинга на пристань Милликона считать лодки и баржи. Не зря он считал амбары у пристани. Едва солнце осветило мир, еще роса на траве лежала, как пришел фон Каренбург, что дежурил у палатки генерала, и сказал, что к нему просятся люди из города Милликона. Капитан-лейтенант Хайнквист, комендант лагеря, спрашивает, пускать ли их.
Волков знал, что они придут, но не думал, что так рано. Даже позавтракать ему не дали.
Как и положено победителю, он сидел перед ними под своим знаменем, с ним были люди из его выезда и офицеры его. Горожанам сидеть не предложили, просители и побежденные должны стоять согбенно. Пришло народу много, почти дюжина всякого важного люда городского.
– Что же вам не спится, господа, отчего меня отвлекаете от завтрака? – спрашивал он без грубости и даже вальяжно.
– Господин Эшбахт, мы бы не осмелились вас беспокоить, коли люди ваши не беспокоили бы нас, – начал самый старший из пришедших. – Все баржи от нашего берега отошли, ни единой самой утлой лодки у пирсов не осталось. Торговля встала.
– О, торговлишка у вас, говоришь, встала? – едва не ли соболезнующим тоном произнес генерал.
– А еще ваши люди разбирают наши амбары, – добавил другой горожанин.
– И заборы, они все заборы берут себе, что у нас на краю города были, – подал голос третий.
Волков это знал и без них. Он сам на то давал добро. Зачем рубить да пилить да потом тащить деревья, если можно отличные бревна взять, разбирая крепкие амбары, а добротные заборы растащить на доски. Но, признаться, тон этих господ и претензии их Волкова удивили и даже повеселили.
– Вы никак жаловаться, господа горожане, пришли?
Он даже встал и засмеялся. А с ним над глупостью горожан стали смеяться и молодые господа, и старые офицеры. Господа горожане молчали, они и сами поняли всю неуместность своих претензий.
– А не ваши ли люди вчера недалеко отсюда стреляли в меня? – повышая тон, заговорил генерал. – Не ваши ли люди вчера убили моего солдата и ранили моего сержанта?
– Ну, то дело было военное, – промямлил один из пришедших.
Волков тут подскочил к нему – не смотри, что хром, – и прошипел дураку в лицо:
– Верно говоришь, верно, то дело военное. И лагерь ваш дело военное. Для чего его строили? А? Для чего тут припасы готовили, для чего тут добрых людей собирали, как не для войны. А позволь спросить тебя, горожанина, с кем вы воевать собирались? А?
Никто из делегации ему не ответил, только насупились все.
– Чего молчите, господа делегаты? Не хотите говорить, против кого силу собирали? Так я и без вас знаю… Собирались вы воевать против меня. И что же вы думали, что ваши люди на моей земле будут амбары мои беречь? Или торговлишку мою побоятся нарушать? Нет, людишки ваши известны всему свету своими зверствами, мало того, свирепостью и бесчестностью своими еще и кичатся. Так отчего же мне с вами честным быть? Может, скажете?
И опять из горожан никто не ответил. Всё так же стояли насупившись.
А кавалер, вроде как успокоившись, сел в свое кресло и продолжил уже без ярости:
– Три дня вам даю, чтобы собрали мне пятьдесят тысяч талеров Ребенрее или серебра по цене их. Иначе отдам ваш город на меч солдатам своим. И уверяю вас, то вам во много дороже станет. Головешки лишь от вашего города останутся. Все товары заберу, а баб ваших всякий брать будет, а уж дочерей так и вовсе дозволю увозить к себе в землю, моим солдатам в жены, венчая их по нашему ритуалу.
Горожане молчали, теперь они смотрели на него уже с испугом.
«Соберут денежки, соберут. В маленьком Ламберге купчишки и то двадцать тысяч собрали, а уж для торгового Милликона, где ярмарка, почитай, круглый год, пятьдесят тысяч не тяжки будут».
Делегация, кланяясь, ушла, а Роха, смеясь, говорил им вслед: