Воспоминания британского агента. Русская революция глазами видного дипломата и офицера разведки. 1917–1918

Глава 1

В моей бурной и переменчивой жизни Случай сыграл более чем значительную роль. Виноват был я сам. Никогда, ни в какие времена я не пытался быть хозяином своей судьбы. Сильнейший минутный порыв управлял всеми моими действиями. Когда случай поднял меня на недосягаемую высоту, я принял дары судьбы с распростертыми объятиями. Когда он низверг меня с моей вершины, я отнесся к ударам судьбы без жалоб. Временами я испытываю сожаление и ощущаю возмездие. Я достаточно хорошо знаком с интроспективной психологией, чтобы интересоваться исследованием своей собственной совести. Но этот самоанализ всегда был отстраненным. Он никогда не был чем-то болезненным. Он ни помогал, ни мешал перипетиям моей карьеры.

Он не принес мне никакой пользы в вечной борьбе, которую человек ведет сам с собой. Разочарования не вылечили меня от неискоренимого романтизма. Если временами я сожалею о чем-то, сделанном мною, то угрызения совести мучают меня только за то, чего я не совершил.

Я родился в Анструтере, графство Файф, 2 сентября 1887 года. Мой отец был учителем в частной начальной школе и эмигрировал в Англию в 1906 году. Моя мать носила фамилию Макгрегор. Среди моих предков были Брюсы, Гамильтоны, Камминги, Уоллесы и Дугласы, и я могу проследить связь с Бозуэллом из Очинлека. В моих жилах нет ни капли английской крови.

Мои детские воспоминания вряд ли представляют интерес для кого-то, кроме меня. Мой отец увлекался игрой в регби и был членом Шотландского отборочного комитета Союза регбистов. Братья матери были хорошо известными шотландскими спортсменами. По этой причине свой первый мяч для игры в регби я получил в возрасте четырех лет и, обучаемый различными шотландскими регбистами, мог забить гол почти сразу же, как только научился ходить. Но более необычен тот факт, что отец сам не играл, но был пылким поклонником крикета. Когда в нашей семье родился третий сын, я захлопал в ладоши и радостно воскликнул: «Теперь у нас будет один игрок, чтобы бить по мячу битой, другой – чтобы подавать, а третий – чтобы стоять на воротах!» Затем, направившись в кухню, я стащил сырой бифштекс и положил его младенцу в колыбель, чтобы у него скорее развились кости и мускулатура. В то время мне было семь лет!

Во всем остальном мое воспитание было обычным. Я часто бывал наказан, – главным образом, за то, что играл в футбол или крикет в Шаббат, который строго соблюдал мой отец. Когда мне было двенадцать лет, я получил базисную стипендию для учебы в «Феттес»-колледже, где провел пять лет, поклоняясь спорту. Эта непомерная преданность спортивным играм плохо сказалась на моей учебе. В первом семестре в «Феттес»-колледже я лучше всех написал работу по латыни, которую писали все классы, кроме шестого, и которую правил сам директор. В остальные годы моей школьной карьеры я никогда больше не попадал в число лучших пятидесяти учеников, и, хотя мне и удалось доучиться до шестого класса, я был горестным разочарованием для своих родителей. Чтобы избавить меня от вредного увлечения, отец отправил меня в Берлин, вместо того чтобы позволить мне поступить в Кембридж. Там несколькими годами позже моему младшему брату суждено было отличиться в двух видах спорта, лишившись в процессе наивысшей награды по современным языкам, которой в другом случае он бы, безусловно, добился.

Германии и профессору Тилли я обязан многим. Тилли был австралийцем, но стал пруссаком больше, чем сами немцы. Он даже опускал гласную «е» в написании своей фамилии и подписывался как великий немецкий солдат удачи. Его методы были спартанскими и безжалостными, но он показал мне, как надо работать – качество, которое, несмотря на многочисленные отступления с моей стороны, я так и не утратил полностью. Он научил меня еще двум важным вещам: уважению к институтам и обычаям, отличающимся от английских, и секрету овладения иностранными языками. Первое помогало мне на протяжении всей моей жизни в отношениях с иностранцами. Второй оказал мне большую услугу, когда семь лет спустя я отправился в Россию. В моей жизни влияние Тилли было единственным, которое я могу назвать благотворным.

Из Берлина меня отослали в Париж, где я попал под влияние хорошего и благочестивого человека Поля Пасси. У него я перенял отличное французское произношение и понимание методов, присущих валлийским сторонникам учения «возрожденцев». Пасси, который был сыном видного французского юриста и пацифиста Фредерика Пасси, был кротчайшим из кальвинистов. В молодости он хотел стать миссионером и, будучи серьезным человеком во всем, подготавливал себя к этой тяжелой деятельности, учась есть крыс. Болезнь легких не дала этому великому ученому похоронить себя в глуши Китая или на далеких островах южных морей. Потеря для язычников обратилась в приобретение для науки, и сейчас имя Пасси навсегда связано с именами Свита и Вьетора в почетном списке пионеров современной фонетики. Невзирая на поглощенность лингвистическими исследованиями, Пасси никогда не оставлял свою деятельность духовника. Когда я познакомился с ним, он находился под влиянием валлийского евангелиста Эвана Робертса, и единственный раз в своей жизни я попал в необычную ситуацию: я стоял на сцене и пел валлийские «возрожденческие» гимны на французском языке перед обитателями парижских трущоб. Пасси читал молитву и играл тремя пальцами на фисгармонии, в то время как я пел соло при поддержке хора из трех дрожащих английских студентов.

Если жизнь – это последовательность случайностей, то в моей жизни они чередовались очень быстро. После трех лет во Франции и Германии я вернулся в Англию, чтобы пройти окончательный этап подготовки для гражданской службы в Индии. Судьба и моя собственная склонность плыть по течению распорядились иначе. В 1908 году мой дядя, один из пионеров каучуковой промышленности в Малайе, приехал с Востока домой и взбудоражил мое воображение удивительными рассказами о состояниях, которые можно было сколотить, почти не прикладывая усилий, в этой эфемерной и пленительной стране. В мою кровь уже попал вирус путешествий, и, загоревшись желанием повидать новые страны и пережить новые приключения, я решил попытать счастья среди каучуковых плантаторов и отправиться на Восток.

Дни моего студенчества в Берлине и Париже протекали серьезно и безупречно. В Германии пылкая любовь к Гейне – даже сейчас я могу прочесть наизусть почти полностью «Забавное происшествие» и «Возвращение домой» – внушила мне невинную привязанность к дочери немецкого морского офицера. Я катался при луне на лодке по озеру Ванзее. Я вздыхал над кружкой пльзенского пива на террасе кафе на берегу Шлахтен-зее. Я пел – в присутствии ее матери – новейшие и самые романтические венские и берлинские песни. И я овладел немецким языком. Но не было приключений, шальных проделок, никаких крайностей. Во Франции я погрузился в причудливый сентиментализм Аоти, с которым я однажды познакомился и чьи своеобразные и вычурные манеры не смогли излечить меня от восхищения, с которым я и по сей день отношусь к его очаровательной и прекрасной прозе. Но свои слезы над Les Desenchantees я проливал в одиночестве. Прощальное письмо Дженан я выучил наизусть. Тремя годами позже оно сослужило мне хорошую службу, когда я сдавал экзамен для работы в консульской службе. Но я выучил его для смирения своей собственной души. Я не делал попыток подражать длинному циклу Mariages de Loti. Теперь Восток открывал передо мной широкую дорогу безграничных искушений.

Глава 2

Никакое другое путешествие не приведет меня больше в такое же восхищение, как та первая поездка в Сингапур. Она остается в моей памяти как прекрасные грезы, в которых я помню каждый эпизод и которые всегда неизменно утешают меня в минуты грусти. Гораздо отчетливее многочисленных попутчиков, встреченных мною с тех пор в дороге, я вижу своим внутренним взором капитана, стюарда в курительной комнате, матросов на палубе, тучного романтика-казначея и трех немецких морских офицеров, которые были моими единственными серьезными соперниками в борьбе за первое место в спортивных состязаниях, проводившихся на палубе. Самые сильные впечатления от этого путешествия были в калейдоскопе удивительных красок и западающих в память пейзажей, которые каждые двадцать четыре часа сменялись перед моими глазами. Этим великолепным зрелищем я любовался в одиночку. Я вставал, когда было еще темно, чтобы поймать первое дуновение ветра, возвещающего приближение зари на востоке, и ждал с восхитительным трепетом предвкушения, пока огромный огненный шар солнца не прорвется сквозь бледную сумрачность, показывая, где заканчивается небо и начинаются спокойнейшие из морских вод. Стоя один на носу корабля, я наблюдал шафрановые закаты с их меняющейся панорамой кораблей и армий, королей и замков, рыцарей и прекрасных дам, приключений, гораздо более увлекательных и ярких, чем самый захватывающий киносюжет. Мне был всего двадцать один год, и моя жажда знаний была неутолима. Я проглатывал каждую книжку о путешествиях, которая попадала ко мне в руки. Некоторые книги из тех, что прочитал тогда, я до сих пор считаю своими величайшими сокровищами. Книга Жюля Буассьера «Курильщики опиума» остается самой лучшей из тех, что я знаю. Другие, вроде «Писем без адреса» Суитнема, которые несут печать времени на каждой своей странице, кажутся сегодня почти смешными. Но тогда они были очень искренними. Моим героем был Лоти, и, подобно Лоти, я окутал себя покровом меланхолического одиночества. В портах я инстинктивно бежал от своих соотечественников и, не сопровождаемый раболепствующим гидом, исследовал наобум то, что я принимал за местные кварталы. За исключением Виктора Коркрена, который, будучи старше меня, вероятно, находил своеобразное удовольствие в том, чтобы вызывать меня на разговор и выслушивать сумасбродные мечты и самонадеянные честолюбивые замыслы слишком тщеславного – из-за застенчивости – молодого человека, у меня было мало друзей. И все-таки он был добр и скрывал свое веселье за маской сочувствия. Он много путешествовал и знал массу необыкновенных отрывочных сведений из истории и фольклора, которые нельзя было найти в путеводителях. На борту «Бью-лоу» он был словно римлянин среди толпы варваров, и сейчас я благодарен ему за множество ценных уроков, которые он давал мне, несомненно и не подозревая об этом.

Прежде всего, я научился ценить красоту теплых цветов и буйной растительности. Орхидея в малайских джунглях значила – и значит для меня сейчас – больше, чем самая красивая орхидея-каттлея на груди самой прекрасной женщины. Тепло сверкающего тропического солнца стало необходимостью для моего физического существования и возбуждающим средством для ума. Даже сейчас я не могу думать об этом безоблачном восточном небе, об этих длинных полосах золотого песка на фоне дающих прохладу пальм и о горделивых казуарах без чувства, которое почти сродни физической боли. Подобно герою Фоконье, я пришел к мысли, что всякая страна, в которой человек не может ходить без одежды круглый год, обречена на труд, войны и стесняющую строгость нравственных норм. Сейчас для меня туманы английской зимы – такой же мрачный кошмар, что и стены моей тюрьмы у большевиков.

И все же в Малайе, которую я люблю, которая остается самым приятным сожалением в моей жизни и которую я больше никогда не увижу, я потерпел неудачу. По приезде в Сингапур меня послали работать на каучуковую плантацию недалеко от Порт-Диксона. На земле нет жемчужины более прекрасной, чем эта крохотная гавань, расположенная у входа в Малаккский пролив. В то время она была еще не испорчена вмешательством белого человека. Климат был почти идеальный. Ее береговая линия была словно опал, меняющий свой цвет под лучами солнца. Безмолвие ее ночей, нарушаемое только мягким плеском моря о берег казуаров, приносило умиротворение, которое мне больше никогда не узнать.

Я наслаждался каждым мгновением того года, что пробыл там. Но я был равнодушным плантатором. Едкий запах тамильских кули я выносить не мог. Я достаточно выучил их язык, чтобы выполнять свои обязанности. Сейчас, кроме стандартных команд и нескольких ругательств, я уже позабыл все слова. Китайцы, выполняющие свои обязанности с точностью автоматов, мне не нравились, а реальная работа в поместье – заполнение контрольных ведомостей, ведение бухгалтерии – наводила на меня скуку. Главный управляющий, зять покойного лорда Фортевиота, был легким в общении человеком и добродушно относился к моим недостаткам. Я очень быстро влился в жизнь английского плантатора. Я научился пить неизменную стенга (виски с содовой). Раз в месяц я отправлялся со своим начальником в соседний городок Серембан и поглощал в огромных количествах джин «Пахите» в клубе «Сунгей Уджонг». По выходным я путешествовал по стране, играл в футбол и хоккей и заводил множество знакомств. Гостеприимство малайцев в те золотые дни процветания 1908 года было для молодого человека почти ошеломляющим, и мало кто его пережил без потерь.

Во время моего пребывания в Порт-Диксоне у меня случилась одна маленькая победа, слабый отголосок которой я слышу и по сей день.

Через несколько месяцев после своего приезда в эту страну я отправился в Куала-Лумпур играть в регби за свой штат Негри-Сембилан против Селангора. Куала-Лумпур – столица Селангора и федеративных штатов Малайзии. В Селангоре белого населения было больше, чем в других штатах, и в то время в команде регби было несколько игроков международного класса, включая огромного добродушного шотландца Бобби Нейла. В те времена Негри-Сембилан едва мог собрать пятнадцать регбистов. Конечно, мы никогда не выигрывали у Селангора, и я сомневаюсь, что мы вообще выигрывали когда-нибудь у другого штата. Вопреки климату, регби является самым популярным зрелищем в Малайе; и, несмотря на явное неравенство сил между двумя соперничающими сторонами, чтобы посмотреть матч, который должен был состояться в Паданге, Куала-Лумпур, собралось большое число европейцев и местных жителей. Те, кто присутствовал на этой классической встрече, могли наблюдать одну из величайших неожиданностей в истории спорта. Матч проходил в преддверии Рождества, и команда Селангора не тренировалась. Возможно, они слишком легко подошли к оценке своих противников. Во всяком случае, в перерыве между таймами Селангор был впереди благодаря выигрышу трех очков при проходе игрока с мячом до линии ворот противника и штрафному голу, забитому могучим Бобби в ответ на проводку мяча до ворот селангорцев, которую осуществил я.

Вскоре после начала второй половины матча стало ясно, что наши противники устали, и болельщики из Селангора, обрадованные перспективой неожиданной развязки, начали подбадривать нас. Мне посчастливилось набрать еще три очка, проведя мяч до линии ворот противника, и за пять минут до конца матча счет сравнялся. Затем здоровый новозеландец, который безукоризненно играл за нас, бросил мне назад мяч, и я забил гол.

Мы сыграли самую большую шутку за много лет, и команда Селангора и зрители были в достаточной степени спортсменами, чтобы оценить ее. Меня с триумфом унесли с поля в «Пятнистую собаку», когда-то знаменитый клуб, который находился на окраине Паданга. Там меня окружила толпа людей, чьих имен я не знал, но которые были шотландцами, учившимися когда-то в «Феттес»-колледже, и знали либо моего брата, либо отца. Они хлопали меня по спине и настаивали на том, чтобы угостить меня выпивкой. Задолго до обеда я выпил, наверное, почти со всеми находившимися в клубе. К тому времени, когда я появился в отеле, где для двух команд давали официальный обед, обе команды и гости сидели уже на своих местах. В дверях меня встретил Бобби Нейл, который мне сообщил, что председателем собрания стал исполняющий обязанности генерального резидента и что за меня единогласно проголосовали, чтобы я занял почетное место по правую руку от него во главе стола. Впервые в жизни я оказался в центре всеобщего внимания, и мне не понравилось это испытание. Но вершиной моих достижений стала беседа с генеральным резидентом, которому я, как старожил, рассказывал о своих впечатлениях от Востока. Вероятно, я их слишком красочно описывал, так как он сообщил мне с укором, что он женатый человек.

– Вы женаты на тамилке или малайке, сэр? – вежливо спросил я его.

– Тссс! – сказал он. – У меня трое детей.

– Черных или белых, сэр? – неугомонно продолжал я со всей учтивостью.

К счастью, у него было чувство юмора и снисхождение к промахам молодости. Когда в следующем году состоялся матч, он пришел посмотреть, как я играю, и в своей речи назвал меня – увы! уже больше не быстроногим лихачом прошлого года – «несмелым, но тем не менее настойчивым в преследовании».

Эта мимолетная победа имела неприятное продолжение. Так как я был самым молодым и поэтому самым незначительным и простодушным игроком команды гостей, меня поселили у приходского священника, который был прекрасным спортсменом, но слишком строгим в вопросах морали – особенно для пастора, работающего в тропиках. Так как Куала-Лумпур, подобно Риму, был построен на семи холмах, мне было непросто отыскать бунгало этого благочестивого человека рано утром. Но благодаря верному Бобби и другим друзьям я благополучно добрался до своей комнаты, и мне стоило больших усилий появиться на завтраке на следующее утро – это было воскресное утро, и завтрак по такому случаю состоял из трех блюд! Холодная вода совершила чудеса, и я выглядел не очень плохо, но лишился голоса. Я, хрипя, отвечал на вопросы о своем самочувствии и сне, которыми меня бомбардировала супруга священника, глядя на меня с жалостью.

– Ах, господин Локкарт, – сказала она, – я же говорила вам, что, если не наденете после игры свитер, вы простудитесь.

С этими словами она вскочила из-за стола и принесла мне стакан микстуры от кашля, от которой я, испытывая робость, и по сей день не до конца преодоленную мной, не смог по слабости отказаться. Результат был мгновенным, и, не произнеся ни слова, я выбежал из комнаты. Никогда до этого или после я не страдал так, как в то воскресное утро. Я часто задаю себе вопрос, как много было известно супруге священника. Если она имела намерение проучить меня, то награда учителю не могла быть слаще.

Но такие бурные отклонения были всего лишь эпизодами в моей жизни, которая, несмотря на однообразие моей работы, предлагала мне бесчисленное количество новых увлечений. Малайцы с их глубоким презрением к работе сразу же мне понравились. Мне нравилось их отношение к жизни, их философия. Человек, который умел ловить рыбу и охотиться, знал тайны рек и лесов, умел образно говорить и заниматься любовью в пантунах, был мне по сердцу. Я с жадностью учил их язык, изучал обычаи и историю. Меня привлекала завуалированная тайна малайских женщин. Энергию и энтузиазм, с которыми я занимался изучением малайцев, следовало бы тратить на тамилов и китайских кули, работавших на моей каучуковой плантации. Презирая лишенную интеллектуальной составляющей жизнь плантатора, я искал себе друзей среди молодых правительственных чиновников. Я показывал им свои стихи, они же приглашали меня полюбоваться своими акварелями. Среди них был один душевный молодой человек – в настоящее время он достиг вершин в колониальной администрации, – с которым мы играли дуэтом на фортепьяно.

Я также подружился с римскими католическими миссионерами. Это были отличные ребята, добровольно оторвавшие себя от Европы и даже от европейцев, живших на Востоке, и посвятившие всю жизнь заботам о местной пастве, исправлению и воспитанию людей смешанной расы.

На страницах местных газет я впервые попробовал себя как журналист и опубликовал очерк. И хотя мои потуги разоблачить торговлю падшими женщинами почти не встретили одобрения, я получил признание редакции и спрос на статьи подобного характера, когда написал передовую статью о недостатках эсперанто. В основном я читал, и читал серьезно. Библиотека среднего плантатора представляла собой разнообразную подборку прозы и поэзии Киплинга, но ее главный костяк в те дни составляли работы Хьюберта Уэльса и Джеймса Блита. Я не знаю, какие авторы заняли их место сейчас, но для меня Хьюберт Уэльс был ни зловещим, ни поучительным. Я взял себе за правило никогда не покупать романы, и пачке серьезной литературы, еженедельно получаемой из Сингапура, я обязан своей нормальной психикой и возможностью избежать тисков восточной троицы: опиума, выпивки и женщин. Эта троица должна была раскинуть надо мной сеть своих соблазнов, но чтение спасло меня от самых худших последствий такого совместного наступления.

Глава 3

Именно юношеская тяга к одиночеству привела меня в конце концов к серьезным неприятностям. Я постоянно досаждал своему дяде просьбами о самостоятельной работе. Наконец, меня послали осваивать новый участок у подножия гор. Это место, которому больше года суждено было быть моим домом, находилось в десяти милях от какого-либо места обитания европейцев. Ни один белый человек там никогда не жил. В деревне, с которой граничил мой участок, находилась резиденция султана, который был отстранен от власти и по этой причине был не слишком дружелюбно настроен по отношению к англичанам. К тому же мой дом, в котором не было веранды, представлял собой очень ветхое сооружение, и хотя он был немного лучше, чем обычный малайский дом, но никак не походил на бунгало европейца ни в каком смысле этого слова. Смертность от малярии, несравнимая с показателями во всем штате, не добавляла привлекательности этому месту. Единственной нитью, связывающей меня с цивилизацией, были велосипед и малаец-полицейский, который жил в двух милях от меня. И все же я был счастлив, как погонщик слонов, получивший нового слона. Днем мое время было полностью занято делами. Я должен был делать что-то из ничего: из джунглей – поместье, строить для себя дом, прокладывать дороги и сточные канавы там, где их не было. Существовали также и более мелкие проблемы, связанные с управлением, которые были для меня источником постоянного интереса и развлечения: малайские подрядчики, у которых было оправдание любому пороку; жены тамилов, среди которых было распространено многомужие на весьма практичной основе – по два дня с каждым из своих троих мужей и отдых по воскресеньям; возмущенный вульямай, который жаловался на то, что рамасами украл у него день; лавочники-китайцы, которые были неуступчивы в сделках с моим завскладом, и четти из Бомбея, которые в день выдачи жалованья окружали моих кули и заключали их в свои ростовщические тиски.

Я управлял этой разношерстной публикой, будучи единственным представителем британской власти. Я вершил правосудие, не испытывая ни страха, ни благосклонности к кому-либо, и если и были жалобы на меня, то они никогда не достигали моих ушей. В течение первых четырех месяцев я был абсолютно беспечен. Много времени я уделял изучению малайского языка, писал короткие рассказы, которые впоследствии заслужили неожиданную похвалу Клемента Шортера и были опубликованы в «Сфере». Я начал писать роман о жизни в Малайе, – увы, он так и не был закончен и вряд ли будет закончен теперь, – и продолжал читать с прилежанием достойным похвалы. Для развлечения у меня были футбол, охота и рыбалка. Я расчистил участок земли, разбил футбольную площадку и посвятил местных деревенских малайцев в премудрости игры в футбол. В восхитительные часы перед заходом солнца я стрелял пунаи, небольших малайских синих голубей, пока они дрались между собой. Я ловил икон харуан, рыбу с шершавой чешуей, которая водится в малайских рисовых прудах, а наживкой вместо долгоножек служили маленькие живые лягушки. Удивительно, но я подружился со свергнутым султаном и особенно с его женой, которая была настоящей правительницей дома султана, иссохшей старой дамой с окрашенными соком бетеля губами и взглядом, который вселил бы ужас в самое смелое сердце. Ходили слухи, что она за свою жизнь совершила все преступления, предусмотренные уголовным кодексом, а также те преступления против бога и людей, которые не были включены в этот список человеческих пороков. Однако она была королевой Викторией в своем округе, и, хотя впоследствии мы с ней стали врагами, я не держу на нее зла.