Воспоминания британского агента. Русская революция глазами видного дипломата и офицера разведки. 1917–1918
У своей челяди я заработал совершенно незаслуженную репутацию хорошего стрелка из револьвера. Мое простенькое бунгало кишело крысами, и, когда я ел за столом, они обычно сбегали на пол по круглой балке с крыши, крытой пальмовыми листьями. Тогда мой маленький фокстерьер выгонял их, а я стоял с ротанговой тростью в руке и сбивал крыс вниз, когда они бежали вверх по балке. Таким способом я убил десятки крыс. Но еще лучшей забавой было стрелять в них из револьвера, когда они выползали на выступ стены и сидели там, дерзко уставившись на меня. Такие упражнения, безусловно, улучшили мое умение стрелять. Затем настал великий день, которому суждено было наделить меня в глазах местного населения магическим искусством чародея.
Все поместье, включая мое собственное бунгало, обслуживал большой колодец, круглый и глубокий, с большими трещинами на земляных стенах. Однажды утром, когда я завтракал в одиночестве, снаружи послышалась какая-то дьявольски бессвязная речь. Бормотание множества людей сопровождалось хором женских причитаний. Разозленный, я выскочил наружу, чтобы выяснить причину этой утренней интерлюдии. На земле лежал тамил-кули и стонал. Его окружали двести соотечественников, которые кричали, объясняли что-то и умоляли о чем-то. Группка малайцев и вся моя китайская челядь стояли рядом, давая советы и горя желанием увидеть конец трагедии. Несчастного бедолагу укусила змея. Из фрагментов, рассказанных возбужденной толпой, часто противоречащих друг другу, сложилась целостная картина. В колодце жила огромная кобра. Она устроила себе гнездо в трещине на стенке колодца. Это была самка. Она отложит яйца, и появится молодняк. К колодцу нельзя было подойти. Змея укусила Армагама. Хозяин должен немедленно построить новый колодец. С помощью местного лекаря я вскрыл два крошечных синих следа от укуса, прижег рану, дал мужчине бутылку джина и отправил его в телеге, запряженной волами, в больницу, которая находилась в двенадцати милях. (Он выздоровел!) Затем в сопровождении двух тамильских кенгани и малайца-надсмотрщика я пошел осмотреть колодец. Моя винтовка все еще находилась в Порт-Диксоне, ружье я одолжил районному полицейскому комиссару в Джелебу, и поэтому единственным оружием был револьвер, из которого я стрелял в крыс. У колодца все было спокойно. Тамил-кенгани указал на отверстие, расположенное приблизительно на глубине восьми футов от земли, в котором кобра устроила себе гнездо, а надсмотрщик-малаец длинным бамбуковым шестом стал колотить около входа в него. Затем события стали разворачиваться с кинематографической быстротой. Послышалось предупреждающее шипение. В отверстии показался черный капюшон кобры, возмущенно поднялась разъяренная голова – и мои сопровождающие кинулись врассыпную. Я хорошенько прицелился, выстрелил и тоже отступил. Из колодца донесся шум, потом все стихло. Я прострелил кобре голову. В предсмертных конвульсиях она упала из гнезда в воду. Жертва моего стрелкового искусства была представлена на обозрение публики, которая взирала на нее с благоговейным ужасом. Таким образом я приобрел неоспоримый авторитет.
Это был счастливый случай, потому что ближайшая дорога в Серембан и к цивилизации проходила через китайскую горняцкую деревушку с нехорошей репутацией: там орудовали шайки грабителей. Моего банковского клерка уже задерживали местные головорезы и, оставшись недовольными содержимым его бумажника, отрезали ему палец, так как это был самый удобный способ снять с него кольцо.
Этой опасности я уже больше не подвергался. Даже в этой горняцкой деревушке было хорошо известно, что, во-первых, я могу подстрелить крысу или змею с одного выстрела, во-вторых, я никогда не путешествую без своего револьвера и, в-третьих, я никогда не ношу с собой деньги. Поэтому я мог спокойно разъезжать. Признаюсь, однако, что ничто в жизни не возбуждало меня так сильно, как езда через джунгли на обыкновенном велосипеде посреди ночи. Это испытание, устрашающее и тем не менее завораживающе таинственное, ожидало меня всякий раз, когда я отправлялся в главный город штата и оставался там на ужин. Так как мне нужно было быть в своем поместье до шести часов следующего утра, я обычно пускался в обратный путь где-то в полночь. Между четвертым и десятым столбами – указателями миль я не проезжал ни единого дома и шесть миль ехал, думая о своей бесценной жизни, через лес гигантских деревьев, которые в лунном свете принимали фантастические очертания и отбрасывали причудливые тени на тропинку, по которой я катился. В отдалении, как горы царя Соломона, неясно вырисовывались очертания гор Йелебу, загадочных, близких и все же враждебных. Перед этим неизвестным миром, который обострял мои чувства до такой степени, что я, подобно солдату из сказки, мог приложить ухо к земле и услышать шепот людей в нескольких милях от себя, я испытывал страх, но в нем была какая-то притягательность. Я всегда был рад, когда добирался до дому. Но я никогда не боялся настолько, чтобы не принять приглашение на ужин в Серембане или отказаться от поездки домой через джунгли. Это была хорошая школа перед поездкой в большевистскую Россию. Знание вскоре побеждает страх. Я привык к ночному концерту сов и козодоев. Время от времени я слышал, как рычит тигр. Однажды я чуть не столкнулся с черной пантерой. Но такие эпизоды случались редко, и в конце концов, хоть я так и не поборол до конца мрачное ощущение чего-то зловещего, мои страхи покинули меня.
Теперь я начал искать новых приключений. Я уже говорил, что старался поддерживать добрые отношения со свергнутым султаном и его женой. Моя дипломатия принесла плоды, и незадолго до поста перед Рамазаном я получил приглашение на «ронг-дженг», подобие соревнования в танцах, на котором профессиональные танцовщицы танцуют и поют малайские любовные четверостишия, а во время пения они бросают вызов тем представителям местной молодежи, которые претендуют на звание поэтов и танцоров. Для европейца это не особенно захватывающее зрелище. Танцоры не танцуют парами, а скользят бок о бок, причем мужчина пытается повторять па профессиональной танцовщицы. Но для малайца это романтическое приключение, обладающее непреодолимой сексуальной притягательностью. Время от времени какой-нибудь молодой человек, у которого кровь уже дошла до точки кипения, теряет все свое самообладание и пытается наброситься на одну из девушек. Тогда в дело вмешивается местная охрана, и правонарушителя насильно выдворяют с арены до конца вечера. Он дискредитирован, но ему завидуют.
Как образец внешних приличий и европейских норм поведения и морали, я сидел между султаном и его пожилой супругой. Султан, старый и усохший, хранил величественное молчание. Его действия ограничивались тем, что он угощал меня сладким лимонадом и виски. Его мегера жена была более говорлива. Она рассуждала о греховности молодого поколения, в особенности молодых женщин. Мне нравилось ее слушать. По местным рассказам, она была самой большой грешницей своего клана. У нее было столько любовников, сколько семян в мангостине, но никто не отваживался критиковать ее поведение или воспользоваться обычными правами малайца как ревнивого мужа или любовника. Даже тогда, с ее окрашенными соком бетеля губами и морщинистым лицом, она была парой для любого мужчины. Она напоминала мне Гагуль из «Копей царя Соломона» и внушала такой же благоговейный страх и уважение.
Но в целом это было скучное развлечение. Я не осмеливался повернуть голову, чтобы рассмотреть женщин из истины, стоявших позади меня в своих натянутых на голову саронгах, которые открывали только их темные, загадочные глаза. Я рано уехал домой, решив отплатить за оказанное мне гостеприимство гораздо более ярким зрелищем. На следующее утро я нанял в соседнем штате двух девушек, профессионально танцующих в ронг-дженг, чья красота была притчей во языцех даже в этой дальней деревне. Я расчистил место на территории своего поместья, установил места для сидения и миниатюрную трибуну для зрителей, а затем разослал приглашения на следующую неделю.
Жители деревни во главе с султаном и его придворными явились все до одного. В лунном свете яркие саронги малайцев приобрели новый и необычный блеск. Пальмы неподвижные, как сама ночь, отбрасывали призрачные тени на земляной пол. Мириады звезд сияли с темно-синего купола небес. Это были декорации для балета, которым мог бы гордиться сам Бакст. И когда прошла первая скованность, мои гости полностью отдались наслаждению чувственным зрелищем. Чтобы добавить лоска своей блестящей задумке, я пригласил комиссара полиции, веселого ирландца, которого я с некоторым трепетом посадил между султаном и его женой. Таким образом, я получил свободу заниматься организационными вопросами и руководить приготовлениями для гостей. И тогда я увидел ее. Она стояла среди женщин истаны – ослепительное видение, очаровательное и загорелое, в хлопчатобумажной юбке и жакете из красного шелка. Саронг в красно-синюю клетку был натянут на ее голову, оставляя взору лишь крошечный овал лица и глаза, такие же бездонные, как ночь.
Глава 4
В жизни бывают моменты, которые неизгладимо отпечатываются в мозгу. Это был такой момент, который французы называют coup de foudre (любовь с первого взгляда). Я попадал в одно из самых разрушительных землетрясений в Японии; видел, как на моих глазах расстреливают царских министров, и это было предостережением, что моя собственная судьба будет такой же, если я не стану говорить правду, крышу моего дома поднял однажды ураган Суматра, но ни один из этих катаклизмов не был таким потрясающим и сокрушительным, как взрыв первой любви в моем сердце, когда я увидел Амай. Мне было двадцать три года. Я четыре года провел во Франции и Германии. У меня были юношеские увлечения, но не было еще любовных романов, опасных привязанностей. Я жил в чудесной изоляции от своих соотечественников. Больше года я не разговаривал с белой женщиной. Пропитавшись нездоровым романтизмом, я созрел для искушения. Моя жизнь была в достаточной степени ненормальна, чтобы я воспринял свое искушение с трагической серьезностью. И для нас оно имело серьезные последствия, изменив ход нашей жизни.
До конца того вечера я находился в лихорадке. Страстное желание избавиться от своих гостей пожирало меня. Я оставил султана и его зловредную жену на попечение комиссара и, перейдя на другую сторону арены, ходил взад-вперед, вглядываясь в хрупкую красоту этой малайской девушки, которая столь внезапно нарушила однообразие моей жизни. Как раз над ее головой находился фонарь, который, казалось, светил лишь на нее одну, от чего она выделялась, как жемчужина, на черном фоне. И действительно, она легко могла сойти за малайку, но ее кожа была гораздо светлее, чем кожа крестьянок, которые работали на полях. Вскоре я узнал почему.
Позволив нетерпению взять верх над осторожностью, я позвал Си Во, своего малайца-десятника, которого привез из Сингапура и чьи отношения с деревенскими жителями были не очень хорошими.
– Эта девушка позади султана – кто она? – с напором прошептал я.
Его лицо не изменилось. Си Во медленно окинул арену глазами, словно следя за движениями танцоров. Он не выразил никакого удивления, не возбудил никаких подозрений. Потом заговорил так, как будто обсуждал со мной какие-то тонкости работы в имении:
– Ворона не спаривается с райской птицей. Это Амай, а султан ее опекун. Она замужем и собирается разводиться с мужем. Когда это случится, она выйдет замуж за двоюродного брата султана.
Я нетерпеливо ждал, пока уйдет последний гость. И после этого, добавив к своей пылкости полученную информацию, я обо всем рассказал своему другу комиссару. Его предостережение было более откровенным, чем слова Си Во. В нескольких кратких фразах он объяснил мне, что я должен выбросить Амай из головы сразу и навсегда. В противном случае будет беда, серьезная беда. Все местные женщины, так или иначе, одинаковы. Есть другие, которых легче добиться, и это менее опасно.
Совет был хорош. Мне следовало бы последовать ему. Вместо этого я запустил в действие весь арсенал возможностей, находившихся в моих руках, чтобы установить контакт со своей богиней. Я сделал Си Во своим доверенным лицом. Через него я заручился поддержкой одной старухи из истомы, ведьмы с накрашенными соком бетеля губами, которая должна была добиться для меня ее благосклонности. Дело продвигалось медленно, но я не сдавался. Каждый день в пять часов дня Амай обычно совершала прогулку от своего дома до истины, и каждый день в пять часов я стоял на перекрестке у дороги и смотрел, как она проходит мимо. Мы не обменивались ни единым знаком. Я стоял неподвижно, заговорить означало бы все испортить. Она ни разу не подняла вуаль, ни разу не замедлила шаг. И этими ежедневными двумя мимолетными минутами, когда она проходила мимо, я жил в течение шести недель. Затем однажды вечером, когда процедура развода была завершена, я пошел на свое обычное место встречи. Солнце садилось и выглядело как огненный шар на самой высокой вершине горы. Прохладный ветерок доносил из джунглей пряный аромат. Я подождал несколько минут, впитывая теплую красоту малайского заката, а сердце мое терзал голод. На этот раз дорога была пуста. Мой взгляд был прикован к узкой тропинке, которая вела от ее дома к дороге. Наконец, она пришла в натянутом на голову саронге и маленьких зеленых туфельках. Пройдет ли она снова мимо меня, как это было много раз раньше, без единого знака, даже не взглянув? Казалось, что она идет медленнее, чем обычно. Когда она оказалась почти напротив меня, она задержалась, откинула назад саронг, пока не показался цветок лотоса в ее волосах, и посмотрела мне прямо в глаза. Затем, как испуганный заяц, она отвернулась и, убыстряя шаги, исчезла в сгущающейся темноте.
Я шел домой, весь охваченный огнем. Я позвал Си Во и старую бидин (придворную знахарку). Нужно было немедленно организовать встречу – настоящую встречу.
Два дня спустя бидин вернулась. Она выглядела еще более зловещей, чем всегда. Повторяя многочисленные молитвы о своей собственной безопасности, она сказала мне, что все устроено. Встреча должна была состояться той же ночью. В девять часов я должен был ждать у опушки леса напротив девятого столба – указателя миль, и Амай придет ко мне. Я должен был прийти вовремя и соблюдать осторожность, а также следовало избегать дороги.
Я очень обдуманно готовился к встрече: смазал револьвер, надел башмаки на резиновой подошве для занятий в спортзале и засунул в карман электрический фонарик. Затем, дрожа от возбуждения, я отправился навстречу своему сумасбродному приключению. Около мили мне пришлось идти по узкой тропинке в джунглях, которая вела к заброшенному оловянному руднику. Мне нужно было переправиться через реку по шаткому бамбуковому мосту, который даже при дневном свете представлял собой испытание на умение держать равновесие для любого белого человека. Такое путешествие я бы не стал совершать ни за какие деньги. Ни одна женщина никогда не соблазнит меня повторить его. Страх придал скорости моим ногам, и, когда я пришел к тропинке, которая вела через рисовые поля и по которой должна была прийти Амай, у меня еще оставалась четверть часа. Ожидать было хуже, чем идти. В тишине малайской ночи мой слух стал острее во сто крат. Резкий крик козодоя вызвал у меня дурные предчувствия. Огромная ночная бабочка, привлеченная серебряными пуговицами, устроилась в складках кителя, вселив ужас в мое сердце. На небе не было ни луны, ни единой звездочки. Сев на корточки, как малаец, я ждал с револьвером в руке, а минуты тянулись мучительно медленно. Не сыграла ли старая бидон со мной злую шутку? Если это так, то она дорого заплатит за нее утром. Не подвело ли Амай мужество в последний момент? Для нее это испытание было в тысячу раз опаснее, чем для меня. И когда отчаяние уже почти погнало меня назад, я услышал всплеск. Какое-то живое существо соскользнуло в болотную воду поля пади. Наступила тишина, а затем послышались шаги, и, прежде чем я смог разобрать, человек это или зверь, из темноты менее чем в двух шагах от меня выступила фигура. Я вскочил на ноги, и фигура остановилась. До меня донесся слабый запах духов – она пришла. На одну минуту я заключил ее в свои страстные объятия. Ее тело трепетало, как колышущаяся трава лаланг при первом касании утренних лучей солнца. Затем, взяв ее за руку, я быстро пошел по мрачной тропинке через джунгли, по этому шаткому мостику под гостеприимный кров моего бунгало. Она и не покидала его, пока меня самого, полуживого, не отвезли на корабль в Порт-Светтенхеме, который должен был навсегда увезти меня от берегов Малайи.
Заключительная часть этой истории представляется трагичной или комичной, в зависимости от романтического настроя или цинизма читателя. После той первой ночи Амай осталась в моем бунгало. Это было не только видимым доказательством ее любви, но еще и страхом перед многочисленной родней. Короче, любовная связь Амай спровоцировала огромный скандал. Мое бунгало подверглось некоему подобию осады. Малайская Гагуль пришла к порогу моего жилища, чтобы задать мне вопросы. Она пришла, чтобы обманывать и обольщать, и осталась, чтобы угрожать. Она заручилась поддержкой своего племянника, правящего принца и очаровательного молодого человека, с которым я часто играл футбол. Он был в большом замешательстве. Ему нравились европейцы и нравился я. Мы с ним обсуждали эту ситуацию за нашими стенга со всех сторон. Он предложил мне самую прекрасную хоури в своем княжестве. Но Амай я должен отдать, так как она является особой царской крови. Своими действиями я нанес оскорбление его тете и, что еще хуже, навлек на себя опасность. Малайцы в моей деревне не были цивилизованными, как принц. Будут неприятности, очень серьезные неприятности. Он покачал головой и улыбнулся, прямо как мой друг комиссар полиции. Но с таким же успехом он мог бы разговаривать с ветром, когда пытался победить мое шотландское упрямство. Я не хотел ссориться с этим человеком, и еще меньше мне хотелось уязвить его гордость. Эта любовная связь произвела некоторый шум даже в кругу европейцев. Она достигла ушей резидента, и я посчитал необходимым выслушать его мнение.
Я поехал к господину С., высокопоставленному правительственному чиновнику, который женился на малайке. Он происходил из семьи известной своей службой на Востоке. Свой неофициальный совет он дал мне, основываясь на собственном знании восточных традиций.
– Это вопрос спасения репутации, – сказал он. – Вы должны выиграть время. Вы должны сказать, что готовитесь стать мусульманином.
В разговоре с племянником Гагуль я припомнил этот совет. Когда все остальные аргументы не возымели никакого действия, я повернулся к нему и сказал:
– Я готов стать мусульманином. Я написал архиепископу Кентерберийскому, чтобы получить необходимое разрешение.
Когда мужчина без ума от женщины, он готов говорить даже неправду. В глазах других людей мое поведение было низким и постыдным, но не в моих собственных. Чтобы удержать Амай, я был готов принять мусульманство. Это не один из тех эпизодов моей жизни, которым я горжусь или которому ищу оправдание в своей молодости и одиночестве, но в тот момент он был – в буквальном смысле этого слова – смертельно важным. Это было не просто безумное увлечение. В моей душе жило нечто вроде жажды схватки, то же самое душевное состояние, которое во время игры в регби всегда заставляло меня предпочитать борьбу с превосходящими силами противника легкой победе. Я играл в одиночку против всего мира и был полон решимости играть до последнего.
Принц заявил, что он удовлетворен. Гагуль и жители деревни удовлетворены не были. Амай и я стали изгоями. Моя футбольная команда отвернулась от меня. Акбар, мой лучший полузащитник, который формально занимал пост бендахары, или военного министра при дворе Гагуль, бежал в джунгли. Меня предупредили, что он может пойти на все. Мой повар-китаец ушел от меня. Он боялся того, что могло случиться с моей пищей.
А потом я заболел. День за днем особо опасная форма малярии изнуряла мои плоть и кровь. Каждый день утром и во второй половине дня у меня, как по будильнику, поднималась температура. Приехал доктор. Как и все остальные, этот приятный человек был охвачен каучуковой лихорадкой. Так как мое поместье находилось в самом дальнем конце вверенного его заботам участка, мы виделись крайне редко. Он пичкал меня хинином, но практически безуспешно. С течением времени моя болезнь усугубилась постоянной рвотой, желудок не держал никакую твердую пищу. За три месяца мой вес уменьшился с 12,8 стоуна (1 стоун = 6,34 кг. – Примеч. пер.) до менее 10 стоунов. Я находился в подавленном и жалком состоянии, весь день полулежал в шезлонге, пытаясь читать и проклиная своих полукровок-помощников и кенгани, которые приходили решать вопросы по работам в поместье, заставляя меня чувствовать помехой и обузой для окружающих. Но от Амай я не мог отказаться. Эта решимость и это упрямство спасли меня от самоубийства.
Амай единственная была в это время моей опорой и поддержкой. Будучи неисправимой оптимисткой, она никого не боялась и вела мое домашнее хозяйство железной рукой. Да, ее жизнерадостность была гораздо большей нагрузкой, чем я мог выдержать. Она любила шум, что в Малайе означает любила слушать граммофон. Для Амай было небезопасно выходить за пределы моей резиденции, поэтому она оставалась в доме и слушала «Когда на деревьях распустятся белые цветы, я вернусь». Сейчас я сломал бы пластинку или швырнул бы ей в голову, но тогда был слишком слаб. Вместо этого я сделал себя мучеником. Моим единственным спасением от граммофона было фортепьяно. Когда уже больше невозможно было выносить «деревья в цвету», я обычно предлагал сыграть ей на пианино, которое позаимствовал у своего двоюродного брата. Тогда Амай помогала мне взобраться на стул у пианино, укутывала мои плечи шалью и садилась рядом. А я в это время, стуча зубами, старался трясущимися пальцами воспроизвести мои любимые мелодии. Ее музыкальный вкус был совершенно непритязательным. Ей, очевидно, понравились бы негритянские спиричуэле и – больше, чем ритмичная негритянская музыка, – берущие за душу цыганские мелодии. Но в то время «Голубой Дунай» производил на нее наивысшее впечатление, и если бы Вульф и Буреш, непревзойденные исполнители венского вальса, могли бы появиться в моем бунгало, она тут же поменяла бы объект своей любви.
Возможно, я к ней несправедлив. Она в полной мере обладала той гордостью, которая присуща ее народу. Она презирала женщин, работающих в поле. Ненормальность собственного положения совсем ее не беспокоила. Брак и принятие мною мусульманства никогда даже не приходили ей в голову. Будучи любовницей единственного туана в этом районе, она ходила с гордо поднятой головой, так как была обладательницей единственного граммофона и единственного пианино в деревне. К тому же Амай спасла мне жизнь. Заподозрив, что меня пытаются отравить, она не позволяла никакой пище, которую приготовила не сама, коснуться моих губ. А когда я так и не поправился, она послала Си Во за доктором Дауденом.
Дауден был странный человек, циничный, угрюмый ирландец, которого я знал, когда жил в Порт-Диксоне. Он не был счастлив на Востоке и свою боль выплескивал в агрессивности, которая не добавляла ему популярности. Но у него было золотое сердце, и, как сын дублинского профессора, преподающего творчество Шекспира и Шелли, он в интеллектуальном плане привлекал меня больше любого другого белого человека в Малайе. Дауден не имел права лечить меня, но он был не из тех людей, которых слишком волнуют вопросы этикета. Доктор приехал немедленно, увидел все и начал ворчать. В тот вечер он пошел в бар клуба «Сунгей Уджонг». Каучуковый бум был в самом разгаре. Некоторые плантаторы, включая моего дядю, сделали огромные состояния на бумаге, и в клубе напитки лились рекой, как это всегда бывает в моменты внезапного успеха. Мой дядя играл в покер в карточной комнате – игра шла по-крупному, ставки были по сто долларов. Дауден, в характере которого было что-то большевистское, разыскал его там. Дядя как раз только что поднял ставки, но доктор спустил его с небес на землю.
– Если вы не хотите устлать вашими деньгами гроб молодого человека, вам лучше немедленно забрать отсюда своего племянника.
Мой дядя был потрясен и начал действовать безотлагательно. На следующее утро он приехал на своей машине с двумя китайцами. Китайцы молча упаковали вещи, а дядя, укутав меня в одеяла, отнес в машину. Амай скрылась в дальней комнате. Вероятно, она догадалась о том, что происходит, но так и не вышла. Прощания не было. Но когда машина свернула на выездную дорогу, на солнце ярко сверкнули ее маленькие серебряные туфельки, которые аккуратно стояли на нижней ступеньке у входа в мое бунгало. Это было последнее, что я увидел, – последнее, что было связано с нею.
Глава 5
Сейчас я не могу вспомнить название корабля, а только смутно помню дату и маршрут морского путешествия. Быть может, виной всему было мое нездоровье; быть может, первые впечатления и воспоминания юности легче удерживаются в памяти; быть может, и это правда, первый приезд домой любой человек запоминает лучше всего. Но факт остается фактом: каждое мгновение того долгого путешествия из бунгало дяди в Серембане до моего дома в Северном нагорье в Шотландии запечатлено в моем мозгу так же ясно, как будто это было вчера. Проявив большую щедрость, дядя послал меня на два месяца в Японию. Его врач сказал, что, как только я уеду от источника пагубного влияния и безрассудной страсти, я через шесть недель стану другим человеком, но Дауден не соглашался. Он советовал оборвать все концы и уехать навсегда. Мне выдали деньги и билет до Иокогамы. Морис Фостер, игрок в крикет из Вустершира, привез меня в Сингапур. Нед Коук взял на себя заботу обо мне на борту парохода. Он оставил службу в стрелковой бригаде ради большого бизнеса по производству каучука в Малайе и по торговле недвижимостью в Канаде. Его крупное телосложение и энергия ошеломили меня, и я целиком положился на него. Капитан парохода, немец с бородой, как у капитана Кеттля, был сама доброта. Вероятно, многим пассажирам доставляло неудобство то, что меня постоянно рвет. Во всяком случае, капитан дал мне отдельную каюту на верхней палубе. Но само плавание было кошмаром. Тошнота и рвота не отпускали меня. Одежда болталась на мне, как на вешалке. Пассажиры держали пари, доеду ли я живым до Японии или нет. В Шанхае я чувствовал себя слишком больным, чтобы сойти на берег. Глаза мои были слишком слабы, чтобы читать. Я хотел умереть и был готов к этому. Целыми днями лежал в своем кресле, уставившись пустым взглядом на красивую панораму подернутого дымкой побережья и моря, усеянного островками. Корабельный доктор велел присматривать за мной, чтобы я не упал за борт. Но в моей голове не было мыслей о самоубийстве, только огромная усталость тела и души. Я был достаточно здоров, чтобы оценить красоту внутреннего моря. Я был достаточно здоров, чтобы писать плохие стихи – чудовищные сонеты к Амай, в которых все еще слышался шум прибоя, набегающего на берег с пальмами Малайи, полных сожаления о жизни и любви, которую потерял. Я достаточно хорошо себя чувствовал, когда мы сошли на берег в Иокогаме, чтобы возненавидеть японцев со всем предубеждением англичанина, который уже поработал с китайцами. Но я чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы принимать пищу. Я был слишком болен, чтобы противостоять Неду Коуку.