Где нас не ищут

Глава 1: Вы сами меня позвали

Меня не звали.

По-настоящему – нет.

Мое имя произнесли между смешком и зевком, между «давай быстрее» и «ты снимай, я свечу держу». Оно легло в пространство криво, как чужая вещь, положенная не на место. Я почувствовала это сразу, будто давление. Как если бы на грудь положили ладонь и забыли убрать.

А я была далеко. Не «внизу» и не «наверху». Я была где-то… "после"

"После" слов, "после" тела, "после" необходимости объяснять. Там, где мысли больше не цепляются одна за другую, а память – это не хронология, а теплые и холодные пятна. Я смотрела, но не вмешивалась. Слушала, но не отвечала. Это было не наказание и не покой. Просто состояние, в котором тебе больше не задают вопросов.

А потом кто-то спросил, даже не всерьез.

– Ну, если ты тут… – пауза, хихиканье. – Скажи… Твои дети были убиты в этой квартире?

Вот тогда меня и потянули как за нитку, оставленную торчать из недовязанного свитера.

Комната дернулась. Не физически, иначе они бы испугались раньше. Дернулась и я. Меня сдвинули с того места, где я была собрана в одно бесформенное нечто, обратно в форму. В имя. В женщину, которой когда-то было что терять.

Свечи пахли дешевым воском. Я это вспомнила, и это было страннее всего. Запахи не приходят сами, их приносят с собой живые.

– Погодите… он двигается?! – Сказал кто-то, смотря на самодельную спиритическую доску из ватмана и стакана вместо планшетки.

– Ты серьезно?! – Вскрикнул кто-то. – Да ладно, это ты двигаешь!

Но вопрос уже был задан, а ответа не существовало в короткой форме. Стакан действительно двигался. Меня спросили, я хотела ответить, только не знала, как.

«Нет?» – Звучит как предательство. «Да?» – Полнейшая неправда.

Я попала в квартиру, где когда-то жила с семьей. Все тут изменилось, и странно было наблюдать за этим. Все это действие происходит в Машиной комнате. Здесь стояла кровать, там маленький письменный стол, а в том углу, за шторой, Маша нарисовала домик и трех поросят, скачущих вокруг. Помню, как Юля пыталась все это скрыть, наклеив сверху на скотч свои детские рисунки. Здесь плакали и смеялись тихо, чтобы не навлечь внимание родителей. Здесь кошка любила сидеть на подоконнике, поджав черную лапу под белое пузо.

Здесь я жила пока не умерла, но не так, как теперь рассказывают. Сейчас все изменилось, и уютная детская комната превратилась в комнату почти взрослой чужой девочки. Мебель не та, и расстановка не та, и рисунка с тремя поросятами уже не рассмотреть.

А я впервые за долгое время не знала, с чего начать. Они ждали слова.

– Ребят, может, не надо? Вообще-то, мне тут теперь жить! – Прошептала рыжая девочка-подросток.

Вот тогда я и поняла, почему откликнулась. Не из-за моего имени. Не из-за доски. Не из-за святочной январьской атмосферы. А потому что вопрос был задан так нелепо, что я даже в посмертии больше не смогла выносить эту нелепицу.

Я медленно, слишком медленно для них, вывела первую букву. Они перестали смеяться. Кто-то сказал: «Блин!». Кто-то: «Это не ты двигаешь, да?»

Я не смотрела на них. Я смотрела сквозь. Если я сейчас скажу правду – она уже не уйдет обратно. Она зацепится за воздух, за память, за чужую жизнь. Она пойдёт дальше меня, и именно этого я и добиваюсь, раз уж меня позвали.

– Подождите. – Сказала одна девочка. – Оно пишет…

Да. Я писала для них стаканом на глупом спиритическом ватмане. Если бы мне кто-то сказал такое при жизни, смеялась бы до слез.

Я думаю, раз меня вытянули, значит, кому-то все еще нужно знать, что на самом деле произошло с моими девочками.

Я пыталась быть осторожной, но писать оказалось труднее, чем помнить. Каждая буква требовала усилия, как если бы я снова училась держать ложку после долгой болезни. Стакан скользил неуверенно, застревал, дрожал. Я чувствовала их нетерпение, оно звенело громче голосов.

– Ты двигаешь, признайся! – Произнес тонкий девичий голосок.

– Да не я, зуб даю!!! – Ответил чуть паникующий, ломающийся, мальчишеский.

– Ну что там, что там!? – Заворчал с нетерпением второй мальчишеский голос.

Я ускорилась, и это была ошибка.

Я не знала, сколько силы во мне осталось. Не знала, как выглядит граница между «достаточно» и «слишком много», когда у тебя больше нет тела, чтобы почувствовать.

Воздух сжался. Свечи погасли сразу, не по очереди, не красиво. Их просто сдуло разом, как если бы кто-то резким порывом ветра выбил из комнаты весь воздух. Тьма упала резко и тихо.

Спустя секунду, послышались грохот и визги. Кто-то выронил телефон фонариком вверх, кто-то упал, обо что-то запнувшись. Стул скрипнул, перевернувшись, когда рыжая девочка с визгом вскочила и бросилась к выходу. Прямо в темноте, наощупь.

– Это не шутки, слышите!? – Кричит она испуганно.

– Все! Все, хватит! – Подхватывает панику ее подруга, крича куда-то в темноту.

– Валим отсюда! – Вопит ломающийся мальчишеский голос.

Я не поняла…

Они же сами позвали меня. Они же хотели ответа. Они же ждали знака.

И я дала его, пусть и не тот, что хотелось, но единственный, который у меня получился. Я потянулась к ним, чтобы сказать: "Подождите, я почти научилась, я уже знаю, с чего начать!"

Но они уже тянулись к выходу, спотыкаясь друг о друга сквозь темноту квартиры.

Я не хотела их удерживать, но сделала единственное, что помнила. На автомате.

Я закрыла дверь.

Ручка дернулась. Потом еще раз, сильнее. И еще, но безуспешно.

– Открывай, дурак!

– Клянусь, это не я!

– Открывайте, парни! Это уже не смешно!

Я не понимала, что в этом страшного. Двери должны быть закрыты, иначе холодно, и зайти может кто угодно. Да и куда темной ночью побежит кучка испуганных детей? Это опасно!

– Подождите! – Сказала я неожиданно для самой себя.

Слово разошлось эхом, прозвучало ниже, чем должно, будто его произнесли сразу несколько голосов. Я почувствовала, как подростки вздрогнули.

– Вы это слышали?..

– Скажи, что это вентиляция…

– Это сейчас кто сказал?

Я попыталась еще раз. Медленнее.

– Я не хотела вас пугать.

Это было… странно. Кто-то перестал дергать ручку. Кто-то вжался в стену, будто стараясь слиться с пространством. Они слушали, но не потому что хотели, а потому что другого выхода не было.

– Кто это!?.. – Наконец спросил кто-то из них.

– Это… это не ты сказал?

– Да клянусь, не я! Это она ответила… – Прошептал кто-то сдавленно.

Вот тогда все и началось.

– Вы же сами меня позвали. – Протянула я будто спросоня. – И спросили про моих детей.

Тишина стала плотной.

– Мы… м-мы просто играли. – Сказала, заикаясь, рыжая девочка. – М-мы не зн-нали…

– А я все-таки пришла. – Перебила я. – Никогда не зовите кого-то, если не хотите получить отклик.

Я почувствовала, как страх меняет форму. Он не исчез, но сжался, стал чем-то, с чем можно сидеть за одним столом.

Дверь была закрыта, но уже не заперта. Если бы они попробовали ее толкнуть, она бы открылась. Но они не пытались.

– Ты нас убьешь? – Пискнула подруга рыжей девочки.

В темноте кто-то икнул. Реально – икнул, коротко и громко, и тут же зажал себе рот ладонью, будто извиняясь за звук.

Я прошла к окну и села в кресло. Тут же надо мной мигнула несколько раз и загорелась лампочка в тусклом светильнике для чтения.

Раньше именно здесь стояла Машина кровать, вплотную к подоконнику, и светильник был совсем другой: детский ночник в виде карусели с лошадками.

– Там тень! – Шепнул один мальчик другому, показывая на меня пальцем. Какие некультурные современные дети!

– Реально! Будто сидит кто-то! – Ответил другой. Девочки испуганно смотрели на меня, боясь услышать мой ответ.

– Нет, – Сказала я, выждав драматическую паузу, как бывало когда маленькая Юля проказничала, а я обдумывала наказание. – Не убью.

– А… точно? – Спросили уже громче. – Ну, вдруг у призраков…

Я тихо усмехнулась.

– Да где вы это все берете? – Спросила я. – Будто нам есть дело до вас, смертных. Вы и сами справитесь с попытками загнать себя в могилу. Вот взять к примеру вас всех: вы серьезно вызывали призрака, думая что он вас может проклясть или убить?

– Ну мы же… – Голос другой, светленькой, девочки задрожал. – Мы не всерьез…

– А я – да. – Честно ответила я.

Кто-то опустился на корточки прямо посреди комнаты, как будто ноги отказали. Кто-то тихо застонал.

– Тогда… – Мальчик у двери сглотнул так громко, что это было слышно. – Тебя убили в этой квартире?

– Нет. – Ответила я с огромным желанием закатить глаза.

– Но ты умерла здесь? – Спросил тот же мальчик, держась за ручку двери.

– Нет. – Протянула я монотонно.

– Фух! – вырвалось сразу у двоих.

– А… – пауза. – В этой комнате убили двух девочек?

Кто-то начал нервно смеяться. Смех тут же оборвался, когда лампочка рядом со мной снова моргнула.

– Нет. – Устало ответила я, будто любознательная Маша задала сотый, нет, тысячный вопрос за последние пять минут.

– Тогда последний вариант. – Выпалил кто-то слишком быстро. – Девочки убили и замуровали тут своего отца?

Я рассмеялась. Не с издевкой – искренне. Просто представила себе эту картину.

– Господи. – Сказала я, отсмеявшись. – Да кто вообще это придумал?

В темноте кто-то шепотом сказал: «Это точно не сон?»

– Да просто… Люди говорят… – Тихо сказала рыжая девочка.

– Я умерла в больнице. – Продолжила я. – После аварии. Глупая случайность: стояла на остановке, и тут в толпу ожидающих автобус врезался пьяный водитель на импортной легковушке. Тогда погибли еще люди, я была просто одной из них.

– А девочки?… – Спросила рыжая девочка. – Говорят, они пропали.

– Можно и так сказать. Сейчас они там, где их больше никто не ищет. Но могу сказать точно, что в этой квартире никто не умирал. Из призраков тут только я, и то лишь потому что вы меня сами позвали.

– Блин… Это вообще не легендарно… – Произнес долговязый парень, опускаясь на корточки.

– А чего вы хотели? – Усмехнулась я. – Кровищу, расчлененку, сатанинские жертвоприношения и каннибализм с целью сокрытия улик?

– Но тогда… Почему Вы здесь? – Спросила рыжая девочка.

– Потому что это был мой дом, и вы усердно призывали меня его навестить и поговорить с вами. Ну, спрашивайте.

– Ты… – Девочка-блондинка сделала нетвердый шаг вперед и тут же остановилась. – Ты правда мама тех девочек?

Я немного помолчала: никогда не знала, как отвечать на очевидные вопросы. Затем кивнула, забыв о том, что меня почти не видят.

– Можете называть меня тетей Маргаритой. Или как там было… Тетя Марго, кажется.

Кто-то вытер лицо рукавом. Кто-то шепнул: «Пипец…» Я усмехнулась.

– Прошло десять лет. – Сказала я. – А город до сих пор предпочитает выдумывать страшилки, чем помнить правду.

Я повернула голову в сторону двери. Они этого не видели, но почувствовали.

– Дверь открыта. Если хотите уйти, уходите. Придумаете еще что-нибудь поинтереснее. Про замурованные стены, проклятые комнаты и прочие удобные сказки.

Дверь со скрипом чуть приоткрылась. И это тоже получилось случайно. Мне вдруг стало немного обидно: сами позвали, оторвав меня от вечного покоя, а теперь слушать не хотят.

Но никто не сдвинулся с места. Только повернули головы в сторону двери на мгновение.

– А если мы уйдем… – Голос мальчика ростом пониже сорвался. – Ты за нами пойдешь?

Я искренне удивилась.

– Зачем? Это вы вызвали меня, а не я пришла доставать вас призрачным нытьем. Вот возьму и обратно уйду, мне тут, вообще-то, делать нечего.

– А если останемся? – Спросила рыжая девочка тихо.

– А если останетесь… – Ответила я таинственно, уже специально мигнув ночником. – Я расскажу, что случилось с девочками на самом деле.

И никто не ушел…

Глава 2: Про живых, которые ломаются

– Ладно, – сказала я после паузы. – Тогда слушайте. Только потом не говорите, что я вас не предупреждала.

– Мы готовы… – неуверенно сказал кто-то.

– Нет, – возразила я. – Не готовы. Но это никогда никого не останавливало.

Я устроилась в кресле удобнее. Привычка. Даже после смерти тело помнит, как лучше рассказывать сложные вещи – сидя, а не нависая.

– Он не всегда был таким… – начала я. – Если честно, вначале он был даже… хорош.

– Типа… нормальным? – уточнил долговязый.

– Типа очаровательным, – поправила я. – Умел ухаживать, говорил красивые глупости, приносил цветы без повода, смотрел так, будто кроме меня никого не существует.

– Фу, – пробормотал кто-то. – Подозрительно.

– Вот именно, – согласилась я. – Но я поверила.

Я сделала паузу. Ночник тихо гудел, будто слушал вместе с ними.

– А потом появилась Юля, и он стал исчезать. Задерживаться. Приходить позже. Иногда – пьяным. Иногда – слишком трезвым, чтобы не заметить следы чужой помады на рубашке.

– Офигеть… – выдохнули из темноты.

– Однажды, – продолжила я ровно, – во время ссоры он сказал: «Человек рожден для счастья, а вы две – килы на шее».

Кто-то резко втянул воздух.

– Он… при ребенке?! – возмутилась рыжая девочка.

– Нет. – Я покачала головой. – Тогда Юля уже спала. Но дети слышат даже то, что им не говорят.

Я посмотрела на них внимательнее.

– С того момента я решила «сохранять семью ради Юли». Красивые слова, правда?

– Ну… логично же… – неуверенно сказала блондинка.

– Нет, – ответила я. – Это я боялась остаться одна с ребенком. Просто называла страх благородством.

Тишина стала вязкой.

– Юля вот быстро перестала ему доверять. – продолжила я. – Она называла его папой, но не слушалась. Грубила. Спорила. Однажды спросила меня: «Зачем он вообще живет с нами?»

– Жёстко… – пробормотал кто-то.

– Честно, – поправила я. – Тогда он часто обращатлся к нам обеми как "дура" или "Овца", и Юля все это видела и, возможно, принимала за норму. Я все терпела "ради семьи и ради Юли", а вот сама Юля с будничным видом вступала в перепалку.

– Овца! – Шикнул он на шестилетнюю Юлю однажды, когда она очень громко играла с куклами.

– Чего тебе, козел? – С невинным видом отозвалась она, продолжая играть с куклой. Мой муж тогда аж побагровел от злости. Это было бы смешно, если бы не было так печально.

– Ты как с отцом разговариваешь!? – Навис он над ней.

Юля же повернула к нему голову и задорно посмотрела в его налитые злобой глаза.

– А ты как с дочерью разговариваешь? – Буднично спросила она и продолжила рассчесывать куклу.

Из темноты донеслись четыре пораженных "Ах!" Я перевела взгляд на окно.

– И… Он ей ничего не сделал за это? – Спросил кто-то из подростков, призвавших меня.

– К счастью, нет. Побегал, попыхтел, как сломанный паровоз, и куда-то ушел. В какой-то момент мне все это надоело. Я собрала вещи, взяла Юлю и уехала к своей матери. Хотела подать на развод.

– И что? – сразу несколько голосов.

– И тут он начал раскаиваться. – Я усмехнулась. – Классика жанра: слезы, обещания, «я все понял». А я… поверила.

– Блин… – сказал долговязый, стукнув ладонью себе по лбу. – Ну ты даешь…

– Я была живой, – спокойно ответила я. – Это многое объясняет.Через год появилась Маша. К тому моменту мы уже жили как соседи. Без скандалов. Без тепла. Очень удобно и очень пусто.

– Но девочки… – рыжая девочка нахмурилась. – Они дружили?

– Всегда. – Я кивнула. – Когда Маша родилась, Юле было одиннадцать. Она возилась с ней, учила всему, прикрывала ее пакости, считала ее самой милой на свете. Даже имя ей придумала. Настояла на Марианне и всегда называла ее Мари, когда все остальные звали ее просто Машей.

– Даже не ревновала? – удивился кто-то.

– Ревновала, – честно сказала я. – Но я с ней говорила.

Я чуть наклонилась вперед.

– Я объяснила ей, что младенцы – это беззащитные, орущие клубки, которые не умеют ничего. Даже сказать, где болит. Даже взять себе еду. Что внимание – это не любовь, а необходимость.

– Жестко… – снова прошептал кто-то.

– Эффективно, – ответила я. – Юля была в шоке пару дней, смотрела на этот орущий клубок круглыми глазами и повторяла: "Она реально только лежит и плачет!". А потом все поняла.

В комнате стало немного теплее. Даже страх отступил на шаг.

– В шестнадцать лет у Юли начал открываться дар, – сказала я уже тише.

– А вот тут поподробнее! – сразу оживились.

– В нашей семье ходила легенда, – продолжила я. – Что по женской линии иногда рождаются медиумы. Ни у меня, ни у моей матери дара не было. Я думала – сказки, пока Юля после смерти бабушки упорно не начала твердить что мы все врем, а бабушка сидит в своем любимом кресте и вяжет очередной носок. Тогда Юля еще редко видела призраков, поэтому мы с ней пришли к выводу, что не будем заострять на этом внимания. Она сама так захотела.

– А потом?.. – спросил кто-то шёпотом.

– Она увидела меня. – Я подняла взгляд. – В окне. Жуткую. Искаженную. До того, как кто-либо узнал про аварию.

– Твою мать… – выдохнул кто-то.

– Именно, – кивнула я.

Я сама поняла это не сразу. Сначала мне казалось, что Юлю напугал сам факт – лицо в окне, ночь, голос. Потом – что дело в моей интонации. Потом – что она просто почувствовала смерть.

Но однажды я увидела других мертвых, что недавно и трагически погибли, и все поняла: первое время призраки действительно выглядят так, как выглядят их тела сразу после смерти: изуродованные, с пеленой на глазах, бледные, искаженные. И вдруг все встало на свои места.

Моя голова была вся в крови после падения на асфальт, когда меня откинуло ударом о чужую машину.

Я вспомнила удар. Короткий, глухой. А потом – тепло, которое потекло по виску и щеке, резкая боль в ребрах и ногах, а потом странная лёгкость и темнота.

Если мой призрак выглядел так же, как моё тело… Значит, Юля увидела не просто лицо. Она увидела кровь в спутанных слипшихся волосах, стекающую по лбу и носу, и мертвые глаза. Широко раскрытые, стеклянные, слишком живые для мертвой и слишком мертвые для живой. Я звала её, но теперь я понимаю, как это выглядело.

Да, я тогда еще не знала, что умерла, просто стало… тихо.

Я пришла домой – или подумала, что пришла. Ног не чувствовала, но это не показалось странным. Было ощущение, будто я задержала дыхание слишком надолго.

Дом стоял как обычно. Я подняла глаза и увидела окно Юли.

Свет был включен. Это почему-то обрадовало. Значит, она дома. Наверняка сидит за столом и готовится к выпускным экзаменам.

Я подошла ближе. И только тогда заметила стекло, что было между нами.

Я удивилась и наклонилась ближе.

Юля, как я и предположила, сидела за столом, задумчиво смотря в тетрадь и кусая кончик карандаша. Такая взрослая вдруг. Слишком прямая спина. Слишком напряжённые плечи.

– Юля?.. – сказала я.

Голос прозвучал не так. Будто его кто-то сжал. Юля подняла голову и посмотрела прямо на меня. Я улыбнулась. По крайней мере, я так думала.

– Ты чего не отвечаешь?.. – спросила я. – Я опоздала?..

Тогда я не поняла, почему у нее было лицо человека, который увидел не маму, а что-то другое. Пугающее.

– Маша где?.. – вырвалось у меня. Я не помню, почему спрашивала это.

Юля замерла и выронила карандаш, затем помахала рукой в окно.

Я вдруг поняла, что мне холодно. Я придвинулась ближе к стеклу.

– Тут холодно… – сказала я. – Впусти меня…

Юля прошептала "Мама". Я прочитала это по губам. Но в ее глазах не было той обычной теплоты, с которой она произносила это слово. Там плескался неповторимый, дикий ужас.

– Юля… – сказала я мягче. – Ты меня слышишь?..

Она вскочила и отпрянула. С ее стола упали книги, которые она ненароком задела.

Это было… больно. Я не знала, что так бывает, и не понимала, почему моя дочь меня боится. Я попыталась понять, что не так. В голове было пусто, как в комнате после переезда.

– Я… – сказала я и замолчала. Я начала понимать, почему между нами стекло. Я смотрела внутрь ее комнаты снаружи. На тринадцатом этаже. В этот момент мне впервые пришла мысль, которая не хотела складываться в слова.

– …я умерла?

Я спросила это не потому, что знала ответ. А потому что другого объяснения не находилось. Юля всхлипнула и закрыла руками рот.

Я теснее прижалась к стеклу. Оно было твердым. Неправильным. Мне так хотелось утешить ее. Сказать, что это я, ее мама, которая ее любит, и ни за что не причинит вреда. Хотела обнять и сказать, что ей нечего бояться. Но нас разделяло стекло.

– Впусти… – повторила я. – Я же мама…

Но голос снова исказился. Имя вышло растянутым, чужим.

– Юуууууляаааа…

Она закричала и выскочила из комнаты.

Это был не просто крик. Это был звук, который дети издают, когда понимают, что мир больше не безопасен.

Я осталась одна. Я не поняла, что сделала не так. Я смотрела внутрь, я видела как зажигается свет в коридоре, как она бежит, как машет руками, плачет.

Я слышала голос мужа за ее спиной. Резкий. Раздраженный.

Я хотела сказать: "я здесь".

Я хотела сказать: "я не страшная".

Я хотела сказать: "я не хотела напугать".

Он подошёл к окну, посмотрел сквозь меня, и… ничего не увидел.

В этот момент я поняла две вещи.

Первая: я действительно умерла.

Вторая: мои дочери теперь будут одни со всем этим.

Когда он ушел, свет в комнате погас. Юля больше не вернулась, оставшись ночевать в комнате Маши.

Теперь я понимаю, почему она была так напугана. Она увидела меня такой, какой меня увидели в морге сразу после аварии. И возможно, даже хуже, потому что мертвые в морге хотя бы не говорят. Иногда мне кажется, что в ту ночь я сломала в ней самую простую вещь: ощущение, что взрослые всегда могут защитить.

И если бы у меня была возможность вернуться в тот момент… Я бы не сказала ни слова. Я бы отошла от окна и дала ей жить, не зная, как выглядит смерть с лицом матери. ***

После моей смерти все стало хуже. Мой муж остался один с двумя девочками разных возрастов и своими… желаниями. Нет, он не бил их. Он унижал их своим наплевательским отношением.

На похоронах я стояла рядом со своим гробом и никак не могла понять, зачем весь этот фарс.

Родственники, которых я при жизни видела только на фото в мамином альбоме, знакомые, про которых я и думать забыла, соседи, с которыми мы даже не здоровались при моей жизни, и даже люди, которых я вообще не знала. Кто-то шептал «бедная», кто-то – «молодая ещё». Кто-то плакал, кто-то просто глазел и ждал поминального обеда. Мой муж плакал громче всех. С надрывом. Так, чтобы все видели. Кричал «Любимая», «не переживу», «как теперь без неё».Он держался за сердце, обнимал гроб и чуть ли не рвал волосы на голове.

Он говорил слова – правильные, выверенные, будто репетировал их ночью перед зеркалом. В тот момент я задумалась: почему он не стал актером? Цены бы ему не было. Он устраивал театр прямо на моей могиле, и все ему верили, сочувствовали и жалели, утирая слезы.

А вот Юля не плакала и даже не разговаривала, за что "Дорогие родственнички" сочли ее черствой. Она стояла слишком ровно, слишком неподвижно для ребенка, внезапно потерявшего мать и беземоционально смотрела в одну точку, почти ни на что не реагируя.

Одна ее рука крепко держала Машу. Может, для поддержки, может из ответственности. Маша плакала так, как плачут дети, когда мир трескается пополам и больше не собирается. А Юля будто отключилась от этого мира, но продолжала крепко держать сестру за руку и смотреть куда-то сквозь пространство. Так смотрят не на смерть – так смотрят на пустоту после нее.

Мой муж продолжал устраивать цирк, в котором, она точно знала, нет ни грамма искренности. Но ей бы никто не поверил, ведь он в тот момент театрально вытирал глаза и ловил жалостливые взгляды. Паузы делал там, где нужно. И за все это даже получил кое-какие деньги от родственников.

Юля не повернулась к нему ни разу. Ни когда говорил про «детей» в своей речи, ни когда он бросился на гроб.

Она даже не моргала. Она просто держала Машу. Она прощалась не со мной, а с иллюзией, что взрослые знают, как жить. Я поняла страшную вещь: теперь, когда меня нет, ей самой придется резко повзрослеть.

Когда гроб с моим телом опустили, Маша вскрикнула. Юля сжала ее пальцы ещё сильнее, и только тогда моргнула.

А он… Прижимал платок к глазам ровно тогда, когда рядом стояли нужные люди, принимал соболезнования, кивал. Он ни разу – ни разу – не посмотрел на девочек так, как смотрят на любимых дочерей

Она ни разу не посмотрела на него, а просто продолжала неподвижно смотреть вперед. И в этом взгляде, застывшем в одной точке, было больше силы, чем во всех его показных рыданиях.