Где нас не ищут

***

После похорон я начала сильно беспокоиться за Юлю. Она выглядела как робот, который вот-вот сломается. Первое время она пропадала в школе, безучастно глядя на доску, и все еще отказывалась разговаривать. После трех таких дней в школе она не вынесла жалостливых взглядов учителей и одноклассников, и после очередного "ну ты держись", она просто встала посреди урока и молча ушла домой и закрылась в своей комнате.

Про Машу все будто забыли. Мой муж давал Юле немного денег на еду, и она исправно покупала корм для Бусинки и кормила Машу, когда та просила есть. Но она все еще делала это смотря в одну точку и не говорила. Машенька иногда пыталась ее растормошить, просила почитать ей сказку, но получала лишь автоматические поглаживания по голове от старшей сестры. В какой-то момент Маша просто обиделась и перестала с ней разговаривать.

На девятидневные поминки Юля идти отказалась. Она просто спала, или же притворялась. Она лежала калачиком на своей кровати и выводила пальцем узоры на стене. И так целые сутки, которые я металась в пространстве, как сгусток боли, потому что произошло нечто ужасное.

Юля заметила это лишь когда абсолютно голодная уже сутки Бусинка не забралась к ней в комнату и не стала с громким мурчанием мякать ее лицо когтями, прося еды. Она встала на автомате, прошла на кухню и насыпала ей корм. Затем встала и побрела обратно к себе, но на полпути остановилась и нахмурилась. Осмотрела заваленный остатками утренней поминальной пирушки стол. Затем посмотрела на время, заглянула в пустую комнату сестры и ушла к себе. Так она пролежала до самой ночи, пока не услышала щелчок в дверном замке. Затем тяжелые, неровные шаги и пьяное мужское ворчание, стихшее за дверями нашей когда-то общей с ним комнаты. Через еще несколько минут раздался храп. Она привстала на локтях и вслушалась в тишину холодной зимней ночи. Она медленно встала и вышла в темный коридор. На ковре у входной двери что-то белело: это была наша кошка Бусинка, которая всегда спит у дверей. Юля вздохнула, взяла сонную кошку и понесла в комнату Маше, которая настояла, чтобы кошачья лежанка стояла у ее кровати. Однако, зайдя в комнату к Маше она увидела, что сестры в комнате нет, и не было с тех пор, как днем она к ней зашла. Юля тогда впервые хоть немного ожила. Она несколько раз моргнула и включила свет, снова осматривая комнату. Так и не найдя сестру, она решила обойти всю квартиру, и даже хриплым от долгого молчания голосом начала звать: "Мари? Мари, выходи, не время в прятки играть, два часа ночи!"

Спустя еще пятнадцать минут поисков, Юля ворвалась в комнату своего спящего без задних ног отца.

– Пап, где Мари!? – Попыталась она осторожно его растормошить.

– Уйди вон. – Промямлил он сквозь пьяный сон. – Я сплю.

– Папа, черт тебя дери, где моя сестра!? – Громче крикнула она, тормоша его сильнее.

– Отстань! – Рыкнул он опять же сквозь сон и перевернулся на другой бок. – Дома она! Дай поспать!

– Нет ее тут! И куртки ее нет! Пап, ну проснись, Мари пропала! – Уже умоляюще попросила она отца. Тот снова отмахнулся. – Ну скажи хотя бы, куда вы с ней ходили сегодня, я сама ее найду, но мне нужно знать!

– Заколебала, дура… – Снова проворчал он сквозь сон и захрапел, уткнувшись в подушку.

– Придурок недоразвитый! – Шикнула Юля, пнув кровать, и побежала в комнату сестры.

Юля металась по комнате Маши, как будто надеялась, что сестра просто станет видимой, если смотреть достаточно долго. Она заглядывала под кровать, в шкаф, за дверь, даже в ванную – абсурдно, бессмысленно, но отчаянно.

В её голове была только одна константа – Маша всегда где-то здесь. И вот этой константы не стало. Я смотрела на нее и понимала: она не помнит день. Не помнит дату. Не помнит, что сегодня вообще что-то происходило. Юля резко остановилась посреди комнаты. Сначала она стояла неподвижно, сжав кулаки, будто ждала удара.

– Ладно, Юля… – прошептала она хрипло. – Ладно. Думай.

Она села на край кровати Маши. Слишком большая кровать для пустой комнаты… Бусинка тут же прыгнула к ней на руки.

Я видела, как в ней медленно, со скрипом, включается жизнь. Как будто кто-то повернул ржавый рубильник.

– Ты не могла сама уйти далеко, – сказала она вслух, обращаясь в пустоту. – Ты бы сказала. Ты бы взяла Бусинку.

Она посмотрела на кошку, которая беспокойно вертелась у нее на руках.

– Значит, ты не сама.

Это было первое правильное предложение за весь вечер.

Юля вышла в коридор. Постояла. Посмотрела на входную дверь. На пустой крючок. На вешалку.

И тут я сделала то, на что у меня хватило сил: а именно уронила часы со стены.

Юля вздрогнула.

– …чего я вообще тут стою? – пробормотала она.

Она вернулась в комнату отца. Посмотрела на него долго. С усталостью. С отвращением.

– Куда вы сегодня ходили? – Он не ответил. Только храпел. Его куртка висела на спинке стула. В кармане торчал мятый платок – тот самый, «похоронный».

Юля медленно вытащила из кармана телефон. Экран мигнул. Она долго на него смотрела. Слишком долго…

– Девять… – прошептала она. – Девять дней! Вот же ты… – выдохнула она, и я не была уверена, ко мне это или к нему.

Она вылетела в коридор, натянула куртку, обмотала шарфом шею и выскочила за дверь.

– Если ты там… – сказала она тихо, уже в коридоре. – Сиди на месте, сестренка. Я иду.

Я шла рядом, завывая от ужаса. Потому что если она сейчас не дойдет, рядом с моей могилой появится еще одна. Детская.

Юля выбежала во двор и стала вызывать такси с телефона, подсчитав последние карманные деньги. Такси приехало лишь спустя полчаса, ведь не каждый захочет везти ночью на кладбище молодую девушку с безумными карими глазами, смотрящимися в ночи черными.

А впереди была долгая дорога и темная зимняя уральская ночь. И место, где нельзя забывать детей. ***

Я почувствовала кладбище раньше, чем Юля ступила на его территорию, освещая себе путь фонариком от телефона.

Здесь всегда было многолюдно – не так, как в городе. Не голосами, а присутствием. Мертвые не стояли рядами у своих плит, как принято думать живым. Они сбивались, тянулись к теплу, к движению, к дыханию. Особенно зимой. Особенно ночью.

Она звала Машу – сначала тихо, потом громче, сипло, надрывая горло. Юля шла между могил, кутаясь в куртку, слишком тонкую для уральского декабря. Месяц в небе тускло освещал ряды могих, поблескивающих от снега. Между ними тянулись провалы тьмы, в которых что-то шевелилось.

– Мари… Мари, пожалуйста… – Дрожащим от страха голосом звала Юля, не в силах закричать сильнее. Она бежала между могил, ища свою сестру и стараясь усиленно делать вид, что не видит этих жутких теней, уставившихся на нее. Она со страхом пробежала сквозь старика без лица, что встал на ее пути, и не откликнулась на вой женщины с какой-то тряпкой в руках и черными провалами вместо глаз. Она увидела на одной из плит маленький силуэт, быстро качающийся взад-вперед, и сначала подумала, что это была Маша. Но это был очередной неупокоенный дкетский дух, что громко завыл, резко приблизившись к Юле. И тут холодные пальцы, потянулось со всех сторон. Сначала один силуэт оторвался от памятника. Потом второй. Потом ещё.

Кто-то шёл слишком быстро, дёргано, словно тело не слушалось. Кто-то стоял без ног, будто вмёрз в снег. Кто-то полз, оставляя за собой следы, которых не было видно обычному глазу.

– Слышишь?

– Верни его…!

– Иди со мной! Крики неупокоенных мертвецов доносились со всех сторон.

Юля остановилась, зажмурилась и закрыла уши руками.

– Это мое воображение. Тут никого нет. – прошептала она вслух, и голос её дрогнул. – Я не боюсь. Это просто воображение.

Они приблизились. Слишком быстро.

И тут я больше не смогла оставаться наблюдателем. Я встала между ними. Один протянул руку – длинную, серую, с пальцами, будто сломанными не в ту сторону, но я оттолкнула его от дочери.

– А-ну назад! – Крикнула я на весь некрополь. – Только подойдите, на куски порву!

Другой призрак ударился о невидимую преграду и зашипел, как ошпаренный. Воздух сжался, стал плотным, вязким. Я толкнула Юлю в спину, все еще боясь показаться ей. Она упала, вскрикнув, но когда посмотрела вокруг, увидела только как призраки, что тянутся к ней, отскакивают с недовольными визгами. Юля рванула вперед между рядами, выкрикивая имя сестры.

Шепча, крича, смеясь, плача призраки навалились толпой, со всех сторон.

– Отдай!

– Помоги!

– Останься!

Призраки кричали ей разное, выказывая свою боль и желая напистаться живой энергией, желая получить помощь.

– Убирайтесь от нее! – Крикнула я на них, отбивая очередного пристающего к моей девочке мертвого юношу.

– Девушка… Люблю… Со мной… Вместе! – Шелестел особо наглый кавалер, так и норовящий сбить с ног мою дочь. К слову, его могила недалеко от моей.

– Мне такой зять не нужен! Прочь! – Кинулась я ему наперерез. Затем повисла в воздухе, раскинув руки, желая не подпустить к моим девочкам ни одного призрака. Не знаю, как это получилось, но вокруг Юли образовался какой-то барьер, не подпускающий других призраков. Они попросту ударялись об него.

Что касается Мари, к счастью, она сидела прямо рядом с моей могилой, а у нас в Некрополе свои законы: мы не заходим на чужую территорию.

Остальные отступили, но не ушли – они кружили, ждали. Кто-то отлетел назад, врезавшись в ограду. Кто-то осел в снег, распадаясь, как плохо собранная фигура.

– Пусти! – обратился ко мне мужчина с перекошенным лицом, показывая костлявым пальцем на мою девочку. – Живая! Слышит!

– Только попробуй, и умрешь снова! – Рыкнула я в ответ, удерживая антипризрачный барьер. – Всех касается! Только троньте моих девочек, я вам лично Ад устрою!

– Ты… Новенькая… – Прошипел молодой парень в военной форме. – Пусти!

– Я их мать! И я уничтожу любого, кто к ним подойдет! – Продолжила упорствовать я.

– Мы и так мертвы. – Сказала старушка со впалыми щеками с одной из соседних могил.

– Проверить хотите, могу ли я уничтожить вас!? – Уверенно крикнула я. – Назад, а-то порву на лоскуты!

– Маша! – панически кричала Юля, перекрикивая призраков на кладбище. – Мари!

– Юль?… – Тихо донесся всхлип откуда-то из-за могил. Юля, кажется, его уловила. Призраки взвыли.

– А-ну заткнулись! – Рявкнула я что есть мочи. Прираки обиженно притихли, расступившись, когда послала очередной импульс, чтобы удержать барьер. Юля непонимающе оглядела призраков. Моргнула.

– Мам?.. – Тихо произнесла она. Я не смогла ответить, ведь всеми силами удерживала антипризрачный барьер.

– Юля, это ты? – Произнес тонкий дрожащий голосок, который я бы узнала из сотен тысяч.

– Мари! – Юля рванула на голос. – Сестренка, я иду, слышишь, оставайся на месте!

– Юля, я тут! Я у мамы! Юля! – Все громче кричал тоненький голосок.

Я увидела её раньше. Маленький силуэт у дальней могилы, прижавшийся к холодному кресту. Моему кресту… Красная шапка сбилась на глаза. Руки посинели, губы дрожали, на ресничках иней от слез.

Юля побежала, упав ненароком на чью-то могилу, но быстро встала.

Призраки рванулись следом – и снова ударились о меня. Я удержала барьер из последних сил.

Юля упала на колени перед Машей, схватила ее, прижала к себе так крепко, будто боялась, что та исчезнет.

– Мари… Мари, господи… – она уткнулась лицом в её волосы. – Прости меня… прости… Я… я ушла в себя… я не заметила…

Маша всхлипнула, сначала тихо, потом громко, отчаянно, как маленькое животное.

– Я думала… – она захлебывалась словами. – Я думала, меня тут оставили… чтобы отдать маме… на небо… потому что я… не нужна…

Юля замерла. А потом сломалась. Она заплакала – не тихо, не сдержанно, а по-настоящему, с рыданиями, судорогами, с теми слезами, которые копятся неделями и выходят сразу все.

– Нет… нет, Мари… – она прижимала сестру, тряслась вместе с ней. – Ты мне нужна… ты мне больше всех нужна… Я просто… я так скучаю по маме… Я думала, если буду держаться, ты не будешь плакать…

– Я тоже скучаю! – Сквозь слезы ответила Маша, вцепившись в куртку сестры. Мои силы кончились и барьер пал, но смотря на эту картину ни один призрак не решился даже шелохнуться. – Я думала ты на меня злишься!

– Нет, нет, Мари, ты тут не причем! Просто мне было так тяжело, что хотелось исчезнуть. Но я больше не исчезну, честное слово! Все будет хорошо, Маш! Я буду рядом, хорошо? – Сквозь рыдания ответила Юля.

Они плакали вместе, посреди мёртвого поля какое-то время.

Когда Юля наконец поднялась, закутав Машу в свою куртку, взяв её за ледяную руку, они пошли к выходу.

Призраки расступались. Неохотно. С ненавистью. С завистью. Но расступались.

Я шла рядом, не показываясь,и не скрывая облегчения на своей душе.

И впервые с момента своей смерти я знала точно: я всё ещё могу быть матерью.