– А что тут видеть, кроме льда и солнца?
На это брат ответил только, что не сделает ни шагу, пока проводники не осмотрят тщательно вот ту расселину (увидев на ее краю Кристьена, брат не сводил с нее глаз). Двое проводников спустились со скалы, подобрали веревки и с недоверием последовали за моим братом. На узком конце расселины он остановился и вогнал в лед альпеншток. Необычно длинная, похожая в начале на обычную трещину, она постепенно расширялась, словно маня в неведомую синюю бездну, обвешанную по краям длинными, напоминавшими алмазные сталактиты сосульками. Они двинулись вдоль кромки, и вскоре младший из проводников вскрикнул:
– Есть! Вижу! Что-то темное, в глубине, застряло в зубцах!
Все видели: в расселине, скрытый ледяными выступами, темнел какой-то непонятный предмет. Мой брат предложил сотню франков тому, кто спустится и поднимет тело наверх. Проводники колебались.
– Мы ведь не знаем, что это, – сказал один.
– Может, просто мертвая серна, – предположил другой.
От их безразличия брат вскипел гневом:
– Никакая не серна. Это тело Кристьена Бауманна, родом из Кандерштега. И если все вы такие трусы, черт с вами, я спущусь сам!
Младший проводник сбросил шапку и куртку, затянул вокруг пояса веревку и взял в руку топорик.
– Я пойду, месье, – сказал он коротко, и товарищи стали спускать его вниз.
Мой брат отвернулся. Его охватила тревога, к горлу подступил комок. В ледовой глубине глухо застучал топорик. Проводник потребовал еще веревку, потом все молча расступились, и брат обернулся: у края расселины стоял, красный и дрожащий, младший проводник, а у его ног лежало тело Кристьена.
Бедный Кристьен! Из веревок и альпенштоков соорудили подобие носилок и с большими трудностями понесли его обратно в Штейнберг. Оттуда с помощью местных жителей они добрались до Штехельберга, где погрузили тело в экипаж, и так доставили в Лаутербруннен. На следующий день брат взял на себя печальную обязанность заранее явиться в Кандерштег и предупредить близких Кристьена. С тех пор минуло три десятка лет, но и по сей день моему брату больно рассказывать об отчаянии Марии и о том горе, которое он, сам того не желая, принес в эту мирную долину. В тот же год несчастная Мария умерла, и, в последний раз проезжая через Кандерскую долину по пути в Гемми[71 - Гемми – высокогорный перевал в Бернских Альпах, соединяющий долины рек Кандер и Дала (приток Роны в кантоне Вале).], мой брат видел ее могилу на деревенском кладбище, рядом с могилой Кристьена Бауманна.
Вот такую историю с привидениями слышал я от своего брата.
Новый перевал
То, о чем я собираюсь рассказать, произошло четыре года назад осенью, когда я путешествовал по Швейцарии со своим старым другом по школе и колледжу Эгертоном Вульфом.
Однако, прежде чем продолжить, я хотел бы заметить, что мой незамысловатый рассказ не претендует на художественность. Я – самый обыкновенный, прозаический человек, зовут меня Фрэнсис Легрис, по профессии я адвокат. Полагаю, трудно найти людей, менее расположенных смотреть на жизнь с романтической точки зрения или давать волю воображению. Мои недоброжелатели и люди, хлопочущие об исправлении моих недостатков, считают, что привычку к недоверчивости я довожу порой до грани всеобъемлющего скептицизма. И в самом деле, я готов признать, что мало доверяю тому, чего не слышал и не видел сам. Но за свой рассказ я готов поручиться, поскольку он повествует о моих личных наблюдениях. Я не собираюсь ничего прибавлять к тому, что видели мои глаза при ясном свете дня: это всего лишь изложение фактов, очевидцем которых мне пришлось стать.
Итак, я путешествовал тогда по Швейцарии с Эгертоном Вульфом. Это было не первое наше совместное путешествие – мы частенько отдыхали вдвоем, – но, похоже, последнее. Вульф был обручен и весной собирался жениться на очень красивой, очаровательной девушке, дочери одного баронета с севера.
Вульф был красивый малый – высокий, изящный, темноволосый и темноглазый, поэт, мечтатель, художник – полная противоположность мне; в общем, мы отличались друг от друга по характеру и прочим природным качествам настолько, насколько это возможно. И все же мы прекрасно ладили – мы были верные друзья и самые лучшие товарищи по путешествиям на всем белом свете.
В этот раз мы начали свой отдых, целую неделю пробездельничав в местечке, которое я буду называть Обербрунн[72 - Обербрунн. – Как следует из текста, это название – вымысел рассказчика.], – восхитительное место, воплощение Швейцарии, состоявшее из одного большого деревянного здания (наполовину водолечебница, наполовину отель), двух меньших по размеру строений, называемых Dependances[73 - Пристройки (фр.).], крошечной церквушки, колокольни, выкрашенной в зеленый цвет, с верхушкой-луковкой, и маленькой деревни, все дома которой теснились на продуваемом ветрами горном плато примерно в трех тысячах футов над озером и долиной.
Здесь, вдали от мест, осаждаемых британскими туристами и членами клуба любителей альпийских видов спорта, мы читали, курили, карабкались по склонам, вставали с рассветом, совершенствовались в немецком языке и готовились к предстоявшему пешему путешествию с рюкзаками.
Но вот наш недельный отдых подошел к концу, и мы собрались в путь – несколько позже, чем следовало бы, поскольку нам предстояло прошагать целых тридцать миль, а солнце поднялось уже высоко.
Утро, однако, выдалось великолепное, небо полнилось светом, дул прохладный ветерок. Эта яркая картина и сейчас стоит у меня перед глазами: мы спускаемся по ступенькам отеля и видим, что проводник уже ждет нас. На поляне, вокруг фонтанчика над источником, собрались курортники-водохлебы; толпа бродячих торговцев с украшениями из оленьих рогов и игрушками, вырезанными из дерева и кости, сидит полукругом возле двери; пять-шесть малолетних босоногих горцев бегают туда-сюда, продавая лесную малину; долина внизу усеяна крошечными деревеньками, по ней вьется ручей, издали похожий на сверкающую серебряную нить, до половины склона темнеет сосновый лес, заснеженные пики гор сверкают на горизонте.
– Bon voyage![74 - Счастливого пути! (фр.)] – сказал наш добрый хозяин д-р Штайгль, в последний раз пожимая нам руки.
– Bon voyage! – подхватили официанты и зеваки.
Три-четыре курортника у фонтанчика приподняли шляпы, дети в оборванной одежонке бежали за нами с ягодами до самых ворот – вот мы и отправились в дорогу.
Сначала тропа шла вдоль склона горы, сквозь сосновый лес и возделанные поля, где, созревая, золотилась кукуруза и сено ожидало позднего сенокоса. Затем она постепенно начала спускаться – потому что между нами и перевалом, который нам предстояло сегодня преодолеть, лежала долина. По мягким зеленым склонам и рдеющим яблочным садам мы вышли к голубому озеру, обрамленному камышами, где сняли лодку с полосатым тентом, как на Лаго-Маджоре[75 - Лаго-Маджоре — обширное озеро на границе Швейцарии и Италии; швейцарская его часть расположена в кантоне Тичино, итальянская – на территории областей Пьемонт и Ломбардия.], и наш лодочник принялся усердно грести. На полпути он устроил себе отдых и исполнил йодль[76 - Йодль – принятое у жителей Тироля (историческая область в восточной части Альпийских гор) звукоподражательное название традиционной для всей Швейцарии особой манеры пения без слов, с характерным быстрым переключением голосовых регистров, то есть с чередованием грудных и фальцетных звуков.].
На противоположном берегу дорога сразу устремилась вверх – по словам проводника, можно было считать, что подъем на Хоэнхорн[77 - Хоэнхорн – по-видимому, вымышленный топоним.] уже начался.
– Это, однако, meine Herren[78 - Господа (нем.).], – сказал он, – всего лишь часть старого перевала. За ним плохо смотрят, потому что никто, кроме деревенских и путешественников из Обербрунна, этой дорогой уже не ходит. А вот выше мы свернем на Новый Перевал. Великолепная дорога, meine Herren, прекрасная, как Симплон[79 - Симплон (Симплонский перевал) – 20-километровый высокогорный перевал в Швейцарии, между Пеннинскими и Лепонтийскими Альпами, высотой 2005 м над уровнем моря; соединяет город Бриг в кантоне Вале с городом Домодоссола в Пьемонте. Симплонский перевал приобрел международное значение в период Наполеоновских войн (1803–1815), когда по приказу Наполеона Бонапарта (см. ниже примеч. к с. 219) через него была проложена дорога для почтовых карет, соединяющая долину Роны с Италией. В 1898–1906 гг., уже после публикации рассказа Эдвардс, под перевалом был проложен одноименный железнодорожный тоннель.], широкая – в карете можно проехать. Ее открыли только этой весной.
– Во всяком случае, мне вполне хватает и старой дороги! – сказал Эгертон, засовывая сорванные незабудки за ленту своей шляпы. – Это точно кусочек Аркадии[80 - Аркадия – гористая область в центре полуострова Пелопоннес на юге Греции, с античных времен ставшая нарицательным обозначением безмятежного, идиллически-счастливого края.], невесть как сюда попавший!
И в самом деле, место было уединенное и поразительно красивое. Простая неровная тропа вилась по крутому склону в мягкой зеленой тени, среди больших деревьев и замшелых скал в пятнах бархатистого лишайника. Вдоль тропы бежал говорливый ручеек, то глубоко утопая в папоротниках и травах, то наполняя примитивную поилку, выдолбленную в древесном стволе, то переломленным солнечным лучом пересекая нам дорогу; иногда он разбивался пенным водопадиком где-то поодаль, чтобы снова появиться рядом с нами через несколько шагов.
Потом сквозь завесу листьев стали проглядывать кусочки голубого неба и золотые лучи солнца. Маленькие рыжие белки перебегали с ветки на ветку, в глубине густой травы по обе стороны тропы виднелись густые заросли папоротника, красные и золотые мхи, голубые колокольчики, тут и там алела мелкая лесная земляника. Прошагав почти час, мы вышли на поляну, в середине которой стоял суровый высокий монолит; древний, выцветший от времени, покрытый грубой резьбой, точно рунический памятник[81 - …покрытый грубой резьбой, точно рунический памятник… – Руны – вырезавшиеся на дереве или камне вертикально ориентированные буквы алфавита, применявшегося скандинавскими и древнегерманскими народами, в основном для культовых и памятных надписей, во II–XIII вв.], – он представлял собой примитивный пограничный камень между кантонами Ури и Унтервальден[82 - …пограничный камень между кантонами Ури и Унтервальден. – 1 августа 1291 г. кантоны Ури и Унтервальден заключили с кантоном Швиц «вечный союз», положивший начало Швейцарскому союзу (1291–1798), преемницей которого является современная Швейцарская Конфедерация, образованная в 1848 г. Упомянутый пограничный камень, таким образом, относится ко временам, предшествующим этому союзу.].
– Привал! – закричал Эгертон, бросаясь на траву и растянувшись там во весь рост. – Eheu, fugaces![83 - Увы, мчатся! (лат.) Начало оды «К Постуму» («Оды», 30–13 до н. э.; кн. II, ода 14, ст. 1–2) римского поэта Квинта Горация Флакка (65–8 до н. э.): «Eheu, fugaces, Posthume, Posthume, / labuntur anni…» («Увы, о Постум, Постум, мчатся быстрые годы…»).] – а часы короче, чем годы. Почему же не насладиться ими?
Но наш проводник, по имени Петер Кауфман, тут же вмешался, по обыкновению всех проводников: то, что мы задумали, его решительно не устроило. Он заверил, что совсем рядом, в пяти минутах хода, имеется горная гостиница.
– Превосходная маленькая гостиница, где продают хорошее красное вино.
Итак, мы подчинились судьбе и Петеру Кауфману и продолжили путь наверх. Вскоре, как он и предсказывал, мы увидели ярко освещенное открытое место и деревянное шале на уступе плато, нависавшем над головокружительной пропастью. Под шпалерой, увитой виноградными лозами, на самом краю скалы расположились три горца, занятые флягой вышеупомянутого красного вина.
В этом живописном гнездышке мы устроили полуденный привал. Улыбчивая Madchen[84 - Девушка (нем.).] принесла нам кофе, серый хлеб и козий сыр, а проводник вытащил из сумки большой ломоть сухого черного хлеба и присоединился к горцам, распивавшим его любимое вино.
Мужчины весело болтали на своем малопонятном местном наречии. Мы сидели молча, рассматривая глубокую туманную долину и большие аметистовые горы вдали, пересеченные голубыми ниточками водопадов.
– Бывают, наверное, моменты, – начал Эгертон Вульф, – когда даже люди вроде тебя, Фрэнк, – светские и любящие общество – чувствуют, как в них просыпается первобытный Адам, какая-то смутная тяга к идиллической жизни лесов и полей, о которой мы, мечтатели, достаточно безумные в глубине души, все еще вздыхаем как о чем-то самом прекрасном.
– Ты имеешь в виду, не мечтаю ли я иногда жить, как швейцарский крестьянин-фермер в sabots и go?tre[85 - В сабо и гетрах (фр.). Сабо – летние башмаки на пробковой или деревянной подошве. Гетры – чулки без подошвы, надеваемые поверх обуви и закрывающие ноги от ступни до колен.], с женой, бесформенной внешне и бестолковой внутри, и с crеtin[86 - Кретином (нем.).] дедушкой ста трех лет от роду? Ну нет, я предпочитаю оставаться самим собой.
Мой друг улыбнулся и тряхнул головой.
– Почему мы считаем столь очевидным, – сказал он, – что нельзя культивировать собственные мозги и землю одновременно? Гораций, не имея упомянутых тобой дополнений, любил деревенскую жизнь[87 - Гораций… любил деревенскую жизнь… – Прославление деревенской жизни на лоне природы – сквозной мотив лирики Горация.] и обратил ее в бессмертную поэзию.
– Мир с тех пор не единожды повернулся, мой милый, – ответил я философски. – В наши дни наилучшая поэзия происходит из городов.
– И худшая тоже. Видишь вон там снежные лавины?
Проследив взгляд приятеля, я обнаружил сгусток белого дыма, скользивший по склону огромной горы на противоположной стороне долины. За ним последовал еще один и еще. Где начинались лавины, куда они низвергались, разглядеть было нельзя. Издали не было слышно даже их зловещего грохота. Бесшумно промелькнув, они так же бесшумно исчезли.
Вульф тяжело вздохнул.
– Бедный Лоуренс, – сказал он. – Швейцария была его мечтой. Он грезил Альпами так же страстно, как другие мечтают о деньгах или славе.
Лоуренс был его младшим братом, которого я никогда не видел. Этот многообещающий юноша лет десять-двенадцать назад надорвал здоровье в Аддискомбе[88 - …надорвал здоровье в Аддискомбе… – Подразумевается обучение в Аддискомбской военной семинарии (позднее – колледже) – учебном заведении для офицеров, впоследствии направлявшихся на службу в Британскую Индию; семинария была учреждена Британской Ост-Индской компанией в 1809 г. в бывшем поместье Аддискомб-плейс, в Кройдоне (южный пригород Лондона, ныне – один из лондонских боро), и упразднена в 1861 г.] и умер в Торки[89 - Торки – город на юго-западном побережье Англии, в графстве Девоншир; в XIX в. – модный курорт, благодаря своему мягкому и теплому климату именовавшийся Английской Ривьерой.] от скоротечной чахотки.
– И что, он так и не осуществил свою мечту?
– Нет, он вообще не выезжал из Англии. Сейчас врачи, как я слышал, прописывают легочным больным бодрящий климат, но тогда все было иначе. Бедняга! Мне иногда представляется, что если бы он осуществил свою мечту, то остался бы жив.
– Я бы на твоем месте избегал таких печальных мыслей, – произнес я поспешно.