<< 1 2 3 >>

Чингиз Акифович Абдуллаев
Рай обреченных


Майор был полным, часто потеющим человеком с большим, выпирающим из брюк животом. Густые черные брови, жесткие курчавые волосы, уже начинающие расплываться черты лица, привычная усталость и всегда мятая форма – вот его неполный портрет. Можно добавить, что это был неплохой специалист, хорошо знавший район и его жителей, умевший понять психологию местного населения.

– Шаболдаев! – грозно начал подполковник, когда майор осторожно вошел в его кабинет. – Как там у нас по последнему делу об этих квартирных кражах?

– Пока ищем, товарищ начальник, – доложил майор, все еще стоя у дверей.

– Ты садись, – пригласил его шеф, – проходи и садись.

Майор понял, что предстоит серьезный разговор. Подполковник был строгим и не любил панибратства. Обычно подчиненные офицеры не очень задерживались в его кабинете.

– Наши показатели знаешь? – Хозяин кабинета сурово взглянул на майора.

– Знаю. – Шаболдаев на всякий случай вздохнул. Он не понимал, о каких показателях спрашивает начальник, но не мог в этом признаться.

– На третьем месте идем, – поднял палец подполковник, – пока на третьем. И должны там остаться. По всем показателям у нас должен быть лучший район.

– Да, конечно, – сразу согласился майор.

– Новый министр пришел. Он захочет везде своих людей поставить. Понимаешь меня? И Тоболин нами недоволен. Если меня отсюда уберут, то и ты вылетишь сразу. Все знают, что я тебе покровительствую.

Шаболдаев молча слушал. Видимо, действительно случилось нечто очень неприятное.

– В Умбаки нашли труп мужчины. Неопознанный труп. Звонили из больницы. Там есть… лечебница… ну, как это называют…

– Лепрозорий… – осторожно подсказал майор.

– Да, лепрозорий. У них там единственный телефон в поселке. Звонили оттуда и говорили, что нашли труп. Ты сейчас поезжай и все там посмотри. Если неопознанный труп, то человек мог прийти в поселок со стороны трассы. Значит, не наш убитый. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – на всякий случай сказал Шаболдаев, но подполковник почувствовал, что его подчиненный ничего не понимает.

– Через неделю будут подводить итоги полугодия, – зло стукнул он кулаком по столу, – а у нас на шее будет висеть этот случай. Если, конечно, там действительно было убийство. Дежурный, кретин, ничего не понял. Говорит, что позвонили и сказали, что убит какой-то мужчина. Поезжай и посмотри. Может, он не убит. Просто упал и умер.

– Замерз, – кивнул Шаболдаев.

– В июне месяце! – разозлился подполковник. – Ты с ума сошел! Сейчас температура у нас ниже сорока не опускается.

– Если пришел со стороны гор, то мог там окоченеть, – осторожно возразил Шаболдаев, чтобы не нервировать начальство. – Вы же знаете, как ночью бывает холодно в горах.

– В общем, посмотри все на месте. Если просто умер, тоже неплохо. Составь протокол, что найден неопознанный труп мужчины без признаков насильственной смерти. В общем, оформи все как надо. Ты меня понял?

– Конечно, – поднялся Шаболдаев.

– Надеюсь, обойдешься без судмедэксперта и фотографа. Все сам оформишь. – Подполковник махнул рукой на прощание. – А если понадобится, привези сюда, сфотографируем.

Это было неслыханным нарушением существующего процессуального права, но это была жизнь, далекая вообще от всех норм обычного права. Выпускники юридических факультетов часто обнаруживали на практике, что все, рассказанное им в аудиториях, всего лишь теория, тогда как на практике случалось совсем другое, часто даже противоположное тому, чему их учили в вузах.

Через десять минут милицейский «газик» уже мчался по направлению к поселку. Только в автомобиле Шаболдаев вспомнил, что они ведь едут-то в «страшное место». Он приказал сержанту остановиться у первого киоска, где продавали водку. Антиалкогольная кампания с треском провалилась, и водка снова начала появляться в магазинах и киосках района.

– Иди возьми для нас бутылку водки, – велел Шаболдаев лейтенанту Касымову, сидевшему на заднем сиденье.

Тот, послушно кивнув головой, вылез из автомобиля. И через минуту уже вернулся.

– Он денег хочет. Говорит, без денег не даст.

– Каких денег? – разозлился майор. – Скажи, Шаболдаев здесь. Я ему башку отверну и киоск закрою. Пусть две бутылки даст.

Лейтенант снова отошел от машины.

На этот раз он вернулся не один, а в сопровождении толстомордого хозяина киоска.

– Прости, дорогой, – торговец услужливо улыбался Шаболдаеву, – не знал, что ты сам приехал. Я думал, это опять офицеры из спецкомендатуры. Вечно у меня водку клянчат. Извини, дорогой.

– Наглый ты стал, Гасан, – строго заметил Шаболдаев, – уже ни с кем не считаешься. Водку принес?

– Да, две бутылки. «Столичная», самая чистая. Я и конфеты вам принес, вдруг понадобятся. – Он подал кулечек с конфетами.

– Знаю я твою чистую. На складе сами закрываете, – махнул рукой майор, пока лейтенант влезал в машину. – Ладно, поехали.

Когда машина отъехала, хозяин киоска презрительно сплюнул на землю, провожая удалявшийся автомобиль неслышным ругательством.

В республиках Закавказья и в Средней Азии почти не сталкивались с таким понятием, как рэкет. Его придумали итальянские мафиозные кланы и американские бандиты в тех странах, где полиция и правоохранительные органы еще имели некоторое представление о чести и собственном долге. В южных краях бывшей империи такого не было никогда. В некоторых республиках административная система была абсолютно коррумпирована. То есть в данном случае не девяносто или девяносто пять процентов, а полностью, когда из тысячи чиновников, работников прокуратуры, суда и милиции, нельзя было найти ни одного (!) честного человека. Если и находился один, то ненормальный, не составлявший в итоге и одну десятую процента. Брали и давали все без исключения. И, конечно, в таких условиях рэкетиров просто никто не боялся. Давать деньги нужно было всем – секретарю райкома, председателю исполкома, прокурору, начальнику милиции, старшему судье, руководителю местной службы КГБ.

Это был официальный, узаконенный рэкет административных органов. Об этом знали все без исключения, и каждый принимал это как норму жизни. В таких условиях появившимся рэкетирам просто не дали бы ни копейки. Им не разрешили бы зарабатывать на своей «территории» те же прокуроры, офицеры милиции и КГБ, секретари райкомов и председатели исполкомов. Понятия «рэкет» во многих местах Кавказа просто не существовало. Его вполне заменяла почти официальная плата, мзда.

Вся система правоохранительных органов при коммунистическом правлении была поражена коррупцией. Это не стоило бы называть болезнью. Система просто не смогла бы иначе существовать, развалившись без такой «поддержки». И в то же время чиновники получали очень большую зарплату, особенно в последние годы перед распадом Союза.

Однако беспредел начался позже, когда республики провозгласили себя суверенными государствами. Раньше еще боялись начальства из Москвы, теперь бояться стало некого. Взятки превратились в «зарплату».

Когда Грузия обрела независимость, работники прокуратуры, суда, Министерства внутренних дел этого нового государства получали официально (конечно, в своей национальной валюте) два-три, кто – пять-шесть долларов в месяц. В Азербайджане после обретения им независимости зарплата этой же категории лиц составляла двадцать–двадцать пять долларов в месяц. При этом многие из получавших подобную зарплату часто отдыхали за рубежом и одевались гораздо лучше своих американских коллег.

Шаболдаев знал правила игры и никогда не посмел бы взять деньги у руководителей райсмешторга или отдела общественного питания. Те платили напрямую начальнику милиции и прокурору. Был еще и невообразимо богатый начальник отдела рабочего снабжения, который платил министрам и чиновникам в центре, а иногда и приезжал лично с большим портфелем к самому Якову Александровичу Тоболину. В районе все знали, в какие именно дни начальник ОРСа делает эти выплаты Тоболину, и считали, что это в порядке вещей.

Но и те, с кого брали деньги, тоже знали правила игры. Хозяин киоска, обязанный платить Шаболдаеву товаром и деньгами, не имел права лично давать деньги прокурору или секретарю райкома. Да у него никто бы их и не принял. Вместе с тем он не обязан был платить и другим офицерам милиции – из спецкомендатур и колоний, у которых были свои постоянные источники доходов. Эти офицеры хорошо наживались на заключенных и не имели права обирать местное население. В свою очередь, и местное руководство района не вмешивалось в деятельность расположенных на ее территории колоний и спецкомендатур, понимая, что руководство этих подразделений обязано обеспечивать бесперебойное поступление денег в свое управление и свое министерство.

Когда машина уже подъезжала к Умбаки, Шаболдаев достал с заднего сиденья водку и, открыв бутылку, сделал несколько глотков. Поморщился и, развернув одну конфету, стал энергично ее жевать. Протянул бутылку лейтенанту.

– Выпей. Это для дезинфекции нужно. Там все прокаженные будут.

Лейтенант послушно сделал несколько глотков. Но не стал закусывать конфетой, лишь с шумом втянул в себя воздух.

– А ты не выходи из машины, – строго приказал сидевшему за рулем сержанту майор Шаболдаев, – и смотри, чтобы никто не трогал автомобиль. Никто чтобы к нему не прикасался.

Машина въехала в поселок. Как обычно, было тихо и спокойно. Шаболдаев однажды приезжал сюда – три года назад, во время выборов, когда местные жители и больные должны были проголосовать. В советские времена явка голосующих требовалась стопроцентная. Поэтому привезли в Умбаки урну, все осторожно опустили в нее бюллетени, после чего она была увезена из поселка и… Впрочем, на Востоке существуют свои традиции. И быть избранным против воли местного падишаха нельзя – хоть в коммунистические времена, хоть в демократические.

У административного здания больницы машина остановилась. Лейтенант, никогда ранее сюда не приезжавший, невольно вздрогнул, увидев проходившего мимо человека с перевязанным лицом. Видны были только его глаза, наблюдавшие за приехавшими.

Шаболдаев вылез из машины, оглядываясь вокруг. Он не сомневался, что сейчас десятки пар любопытных глаз наблюдают за ними отовсюду.

Но больные проказой были лишены главного человеческого качества – уверенности в себе. И потому не рисковали появляться перед внезапно приехавшими в поселок незнакомцами.
<< 1 2 3 >>