Человек без сектора

Глава 1

Рассказ первый из цикла о Викторе Нарбуте

Четыре зоны

Вена, ноябрь 1953-го, встречала дождём — не тем ливнем, что смывает город дочиста, а мелкой, упорной моросью, которая пропитывает пальто насквозь и не даёт повода даже пожаловаться. Нарбут стоял под аркой Государственной оперы, там, где советский сектор подходил к британскому почти вплотную, и смотрел, как патрульный джип с красной звездой медленно проезжает мимо джипа с британской кокардой. Ни тот, ни другой не останавливались. Это была не их территория для остановки — просто улица, которую Вена делила на четыре части, будто торт на поминках.

Телефонный звонок застал его в семь утра.

— Курьер найден мёртвым, — сказал полковник Хейл, американец, отвечавший в комиссии за «нейтральные инциденты». — В советском секторе, в собственной квартире. Портфель на месте, но заперт, и ключа при теле нет.

— И почему это дело Комиссии, а не венской полиции?

— Потому что покойный работал переводчиком при всех четырёх миссиях одновременно. Формально — ничей. Неформально — общий.

Нарбут усмехнулся в трубку. «Ничей» в этом городе означало «слишком опасный, чтобы быть чьим-то».

Квартира покойного, некоего Феликса Гроссмана, находилась на третьем этаже дома на Юденгассе — тихая улица, разбитые окна, которые ещё не залатали после войны. Тело лежало у письменного стола, лицом вниз. Портфель — рядом, на полу, закрытый на два замка, оба целы. Советский офицер связи, лейтенант Птицын, топтался у двери, не решаясь войти без представителя всех сторон разом. Порядок есть порядок.

— Дверь была заперта изнутри, — сказал Птицын. — Взломали дворник и я, вместе, час назад.

Нарбут присел у тела. Гроссман был застрелен один раз, в упор, странно аккуратно — ни следа борьбы, ни опрокинутого стула. Человек, который знал своего убийцу и не ждал выстрела до последней секунды.

— Окно?

— Заперто на шпингалет. Изнутри.

Комната на третьем этаже, без балкона, без пожарной лестницы. Классическая загадка запертой комнаты — та, что Нарбут в другой жизни назвал бы красивой, если бы не запах пороха, ещё не выветрившийся из штор.

— У Гроссмана было четыре работодателя, — сказал он вслух, скорее себе. — И, значит, четыре набора секретов, которые он мог перепутать местами. Или продавать намеренно.

Птицын промолчал — то было молчание человека, которому приказали молчать конкретно.

Портфель вскрыли в присутствии представителей всех четырёх держав — процедура заняла три часа препирательств о том, кто первым коснётся замка. Внутри — три вещи: блокнот с записями синхронного перевода, начатыми и не законченными; фотография женщины, немолодой, в довоенном платье; и микроплёнка, спрятанная в двойном дне, которую никто, кроме Нарбута, искать не додумался.

— Плёнку — экспертам, — распорядился британский представитель.

— Экспертам каждой из четырёх сторон? — уточнил Нарбут. — По очереди, или разрезать на четыре части?

Никто не засмеялся.

Вечером он вернулся один — с отмычкой, которую комиссия ему официально не выдавала, но и не спрашивала, откуда она у него. Ключ от квартиры, забранный у мёртвого, подошёл к замку без труда: значит, дверь запер сам хозяин, вернувшись домой. Вопрос был не «как вошёл убийца», а «был ли он вообще снаружи».

Нарбут сел за стол Гроссмана и раскрыл блокнот. Записи перевода обрывались на середине фразы — совещание, которое Гроссман переводил синхронно для представителей всех четырёх миссий, было прервано. Чем?

Он сверился с расписанием заседаний Комиссии за минувший день. В четыре часа пополудни — закрытая встреча по вопросу репатриации военнопленных. Присутствовали по одному офицеру связи от каждой стороны. И переводчик — единственный человек в комнате, понимавший все четыре языка сразу и не обязанный хранить верность ни одному.

На следующее утро Нарбут пригласил всех четверых офицеров связи — американца, британца, француза и Птицына — в ту же квартиру на Юденгассе. Дождь за окном не прекращался вторые сутки.

— Гроссман переводил встречу, на которой каждая сторона говорила то, что не предназначалось для трёх остальных, — начал он. — Синхронный перевод — работа доверия. Но доверие в этом городе — валюта, которая обесценивается быстрее шиллинга. Кто-то из вас понял, что Гроссман смешивает переводы — недоговаривает одной стороне то, что узнал от другой. Или, хуже, продаёт разницу.

— Обвинение? — резко спросил француз.

— Наблюдение, — поправил Нарбут. — Гроссман вёл блокнот на четырёх языках сразу, страницы перемешаны без всякой системы — кроме одной: записи о вашей встрече обрываются ровно там, где, по расписанию, должен был начаться перерыв на кофе. Пятнадцать минут, когда переводчик остаётся один в комнате с документами всех четырёх сторон.

Он положил на стол фотографию женщины в довоенном платье.

— Это не жена Гроссмана — тот овдовел ещё в сорок пятом. Это его сестра, интернированная под Прагой, всё ещё числящаяся среди пропавших. Человек, который надеется вытащить сестру с той стороны границы, охотно продаст, что узнал в перерыве на кофе, — тому, кто пообещает найти её. Вопрос лишь — кто из вас четверых это пообещал первым.

Тишина в комнате стала другого сорта — не выжидательной, а тяжёлой.

— Плёнка в портфеле — не то, что Гроссман продал, — продолжил Нарбут. — Это то, что он придержал. Страховка. Копия того, что он передал покупателю, — на случай, если обещание о сестре окажется пустым. Он был не предателем, а человеком, который торговался за единственное, что у него осталось. И кто-то из вас, узнав, что он оставил себе копию, пришёл забрать и её, и жизнь заодно.

Птицын шевельнулся первым — не потому, что был виновен, а потому, что был единственным, кому нечего было терять от разговора. Именно поэтому Нарбут смотрел не на него, а на британца, чьи пальцы на мгновение сжались на подлокотнике кресла — движение слишком мелкое, чтобы быть случайным, слишком заметное, чтобы быть невинным.

— Комиссия направила вам запрос о судьбе Ирены Гроссман ещё три недели назад, — сказал Нарбут негромко, обращаясь уже прямо к британцу. — Ответ пришёл вчера. Отрицательный. Вы знали это за день до его смерти и не сказали ему.

Британец не ответил ни да, ни нет. Но и не встал, чтобы возразить — а в этом городе молчание значило больше, чем любые слова.

Плёнку в итоге разделили — по частям, поровну, к негодованию всех четырёх сторон одинаково. Дело закрыли как «внутренний инцидент», не подлежащий огласке ни в одной из четырёх юрисдикций разом — формулировка, изобретённая специально для случаев, когда правда была бы неудобна всем поровну.

Нарбут вышел на Юденгассе, когда дождь наконец стих. Ключ от квартиры Гроссмана он оставил себе — не как трофей, а как напоминание: в городе о четырёх сторонах у истины всегда есть пятая, ничья, и, как правило, именно она платит по счетам первой.

Глава 2

Рассказ второй из цикла о Викторе Нарбуте

Голубь с Грабена

Зима в Вене в этом году выдалась злой — не той хрустящей, открыточной зимой, что бывает на довоенных рождественских марках, а мокрой, серой, с ветром, который выворачивает зонты наизнанку прямо у входа в кафе «Централь». Нарбут сидел там уже второй час, за столиком у окна, откуда просматривался весь Грабен — пешеходная улица, единственная точка в городе, где все четыре сектора формально не начинались и не заканчивались, а просто перетекали друг в друга под вывесками магазинов.

Человек, которого он ждал, не пришёл. Вместо него пришла записка — принёс её мальчишка-газетчик, за монету, не зная от кого.

«К. мёртв. Голубятня. Приходите один».

Подписи не было. Но почерк Нарбут узнал — это была рука Йозефа Крамера, мелкого чиновника французской миссии, который последние полгода снабжал его слухами в обмен на банки американской тушёнки. Крамер был мелкой сошкой, но осторожной, и записки вроде этой не рассылал никогда.

Голубятня стояла на крыше доходного дома на Кернтнерштрассе — французский сектор, буквально в двух шагах от Грабена. Хозяин голубятни, старик по фамилии Вайс, разводил почтовых голубей ещё с довоенных времён, и в городе, где телефоны прослушивались всеми четырьмя сторонами одновременно, а письма просматривались с той же методичностью, голубиная почта внезапно снова стала иметь смысл — архаично, глупо, и именно поэтому надёжно.

Крамер лежал у клеток, лицом вверх, с проломленным виском. Крови на полу было немного — либо ударили не сильно, либо сдвинули тело уже после.

Вайса, хозяина, не было — сосед сказал, что старик уехал к дочери в Линц ещё три дня назад.

Нарбут присел у тела. В нагрудном кармане Крамера — пусто, кроме зажигалки и трамвайного билета. Ни бумажника, ни документов, ни того, что обычно называют «уликой» в детективных романах. Убийца забрал всё, кроме одной вещи: на левой руке покойного, зажатая в кулаке настолько крепко, что пальцы пришлось разгибать, — одинокое голубиное перо.

Символ? Или то немногое, что Крамер успел выхватить у нападавшего — вырвать перо из клетки в последней попытке за что-то ухватиться?

Нарбут пересчитал клетки. Двадцать шесть голубей на месте. Одной клетки не хватало — пустая, с распахнутой дверцей, будто птицу выпустили нарочно.

— Почтовый голубь, — сказал он вечером полковнику Хейлу, разложив на столе схему голубятни, — это связь без телефонной станции и без почтового ящика. Идеально для человека, который хочет передать что-то через границу секторов, минуя все четыре контрольных поста разом. Крамер не держал голубятню сам — он ею пользовался. Вопрос: что он отправил и кому.

— И зачем его за это убивать здесь, а не там, куда он это отправил?

— Потому что убийце важнее было остановить голубя, чем наказать Крамера. А голубя он упустил.

Хейл потёр переносицу.

— То есть где-то в городе сейчас летает почтовый голубь с секретом, а мы понятия не имеем, куда он летит.

— Не мы. Я знаю, куда он летит. Голуби Вайса не разлетаются куда попало — они возвращаются в один и тот же домашний насест, из которого их когда-то забрали. Если Крамер выпустил чужого голубя — не из этой голубятни, — значит, у птицы есть родной дом где-то в другом секторе. И туда она уже долетела, задолго до того, как мы вообще узнали о его смерти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.