Крайности любви
Переезд из лофта был первым решением, которого добилась Паула.
Разумным оно не было. Цены аренды росли, и Людгер оказался на грани кризиса.
Несмотря на успех, он больше не получал заказов на термостатирование. А цель казалась ему такой близкой. Очень скоро компания «Бринкман & Крон» могла бы получить известность как лучшее архитектурное бюро в сегменте экологического домостроения. Он отказывался от других, более выгодных заказов и ссорился с братьями Бринкман.
К этому времени ребенок у нее в животе вырос приблизительно до восьми сантиметров. Он уже мог засунуть в рот большой палец, держать между пальцами пуповину и активно двигаться.
Снимок ультразвукового сканирования лежал между ними на столе. Паула плакала. Она что-то говорила ему и о чем-то его умоляла.
– Перегородки и комнаты? Ни за что! – повторял Людгер и отрицательно мотал при этом головой. Кровать достаточно широка для троих, и лофт идеально подходит для маленького ребенка. Возможны игры любого рода. Можно кататься на велосипеде, прыгать с трамплина, качаться на качелях – чего еще желать?
* * *Когда Паула встала из-за стола, она вытерла слезы, взяла ультразвуковой снимок и спрятала его в сумочку.
В следующие месяцы она колесила на своей «антилопе» по всему городу. Она созванивалась с маклерами и частными арендодателями, осматривала какие-то квартиры и делала предварительный отбор, который вечером предъявляла Людгеру.
И тогда оказывалось, что эти квартиры находились в тех районах города, которые Людгер даже не рассматривал, – на улицах, лишенных деревьев и потому непригодных для жилья, в таком состоянии санации, которое его не устраивало, с соседями, которые уже по одному только описанию были ему несимпатичны. Он исключал возможность жить дверь в дверь с адвокатами, налоговыми консультантами или маклерами по недвижимости. Он ненавидел их джипы, из которых они смотрели на остальных свысока, пренебрегали правилами преимущественного права проезда и парковались во втором ряду. Ему были отвратительны символы их статуса, их заказы на вырубание деревьев ради новых парковочных мест, их полное неприятие правильного образа жизни.
Когда однажды они стояли на балконе полусанированной четырехкомнатной квартиры, глядя на южный пойменный лес, и Людгер наконец согласился, Паула уже не почувствовала радости. Затхло-сырой запах дикого чеснока вызывал у нее дурноту. Она оперлась о перила балкона и закрыла глаза.
Квартира располагалась в доме на задах. Туда не доносился шум автотранспорта, там не грохотали трамваи, слышались лишь голоса птиц да шорох зеленых крон. До центральной части города было минут десять на велосипеде, до работы им обоим недалеко. Вся лестничная клетка была уставлена велосипедами, и, из какого окна ни глянь, машину не увидишь. Это было прекрасно.
* * *В день переезда Паула могла лишь присматривать за происходящим и давать указания помощникам. До родов ей оставался срок четыре недели. У нее отекали и болели ноги, опухшим ступням было тесно в обуви. Ее мучила изжога, и она сильно уставала. Больше всего ей хотелось, как улитке, забиться в укрытие своего домика.
Но в конце дня посреди неразберихи коробок, чемоданов и частей разобранной мебели на своем месте стояла лишь кровать. И когда Паула наконец легла, она думала о ночах, проведенных в этой кровати без сна, и о ребенке у себя в животе, пока безымянном.
Ребенок родился на две недели раньше срока и угодил в ту же самую кровать. Домашние роды были идеей Людгера. Она утаила это намерение от Юдит, которая временно уехала в Ганновер на учебную медицинскую практику. Паула знала мнение своей подруги. Она бы сказала: «Средневековье какое-то. С ума посходили».
Свои собственные страхи она успокоила уверенностью, что врач явится через несколько минут, если только понадобится. И коллеги помогли ей укрепиться в решении рожать дома. Кругом ходили слухи о мультирезистентных микробах. Больница была не таким надежным местом, как собственная кровать.
И вот она стоит перед ней на коленях и сморит вверх. Голая лампочка свисает на проводе с потолка. Еще не подключили светильники и не собрали стеллажи. Прошло уже двадцать минут после ее звонка. А ведь она попросила его – правда, без особой надежды: «Возьми такси».
Но, как она и ожидала, Людгер поехал домой на велосипеде. Она услышала его ключ в замочной скважине, его шаги в прихожей и шум его отброшенной сумки – и все, больше ничего. Схватки все смели прочь, ее восприятие сузилось до поясницы и нижней части живота.
В последующие девять часов он часто выходил и снова возвращался. Становился на колени перед ней, ложился рядом, держал ее за руку и вытирал пот у нее со лба.
– Резинку для волос! – кричала она. – Выключи музыку! – приказывала она и: – Закрой окно!
И когда акушерка наконец разрешила ей тужиться, у нее уже не было сил на слова.
Но как быстро, однако, бледнеют детали, как быстро забывается боль. Акушерка положила младенца на живот Паулы, и, когда увидела, что это девочка, она с улыбкой откинулась на подушку. Людгер перерезал пуповину, и вскоре Лени Антония Крон уже присосалась к груди Паулы.
* * *Три недели Людгер оставался дома.
В эти три недели он, она и Лени не разлучались. Даже во время кормления он лежал рядом с ними. Необходимые отлучки во внешний мир он совершал со всей возможной поспешностью. Они были как силовое поле, которое теряло силу, как только один из них выпадал из замкнутой цепи.
Акушерка в свой последний визит сказала, что редко ей встречалась семья, где все протекало бы так гладко, как у них.
В их последний общий день они встали на рассвете. Паула полежала бы еще: ночью она каждые два часа кормила Лени. Усталость была так велика, что даже дорога до туалета казалась ей слишком долгой.
В парке было пусто. Над полянами стелился утренний туман. Было по-осеннему холодно. Когда они дошли до того дуба, который когда-то был постоянным местом их встреч, Людгер снял с плеч рюкзак, распаковал кирку и лопатку и принялся рыть яму. Кирка попала в корень, отскочила и чуть не задела его по голове. Тогда он поискал другое место.
Лени начала плакать. Тепло укутанная, она лежала в коляске. Ее крик разорвал тишину. Паула принялась катать коляску туда и сюда. Мимо проехал велосипедист. Скоро дорожки начнут наполняться людьми – велосипедистами, бегунами и собачниками. Она медленно отдалилась от Людгера. Делала вид, что не имеет к нему отношения, а просто прогуливается мимо.
Минут через десять Людгер вырыл ямку глубиной сантиметров тридцать. Снова полез в рюкзак. Вынул из пластикового пакета уже подтаявший послед, подержал его немного в ладонях на весу и уложил в ямку. И вытянул руку в сторону Паулы.
Его ладонь была влажной, и Паула заметила сладковатый привкус у себя во рту.
Когда ямка была заполнена землей, Лени все еще кричала. Паула развернула коляску и быстро покатила ее по траве к выходу. Лишь один раз она оглянулась. Большая собака целеустремленно бежала к тому месту, где свежая земля холмиком возвышалась над зеленью газона.
Но не успела собака добежать до места погребения плаценты, как Паула отвернулась.
* * *В одиночку с ребенком все было по-другому.
Ритм жизни подчинялся потребности грудничка в сне и кормлении. Собственное тело было для Паулы чужим. Грудь принадлежала Лени, конечности отяжелели, волосы секлись, а живот слишком медленно возвращался к прежней форме.
Когда Людгер приходил домой, он не мог наглядеться на дочку. Если Паула носила ее на руках, он без слов сразу забирал ее.
– Папа был на стройплощадке, – говорил он. Или: – Папа получил новый заказ.
И потом рассказывал Лени, почему домá с низкой энергетикой подвержены плесени, какими преимуществами обладают строения из кирпича, как он намерен убедить заказчика в термостатировании и какие травы и растения наиболее пригодны для озеленения крыш с насыпкой земли.
В вечерние часы он благоустраивал квартиру и что-то мастерил. Все, к чему он прикладывал руки, становилось красивым. Самодельный стеллаж с освещением в кладовке, вешалка для одежды в прихожей, сделанная по его эскизам, экстравагантные светильники – все это было совершенным образом несовершенно.
Когда что-то было готово, он звал ее. И она приходила и хвалила его, и его рука тянулась к ее ладони.
Только позже, в кровати, когда Лени лежала между ними и он с упоением смотрел на нее, Паула чувствовала себя неуютно. Нежность в его глазах относилась только к младенцу. Любой маленький звук, произведенный ребенком, приводил его в восторг.
Она стыдилась того, что чувствовала. Однако его прикосновений избегала.
* * *Теперь при малейшей возможности она встречалась с Юдит, которая уже снова была в Лейпциге и теперь проходила медицинскую специализацию.
Паула любила эти часы. С Юдит она становилась находчивой и остроумной, ироничной, уверенной в себе. Однако чем больше времени она проводила с ней, тем тяжелее ей было приспособиться к тому, что следовало за этим. И тем труднее было скрывать это от подруги.
Она не рассказывала о ночах, когда просыпалась от учащенного сердцебиения. И о тех моментах, когда все казалось ей фальшивым, как неисправленная ошибка. И о том, что Людгер вот уже несколько месяцев не прикасался к ней. До родов ребенок был у нее в животе, а после родов – в ее постели. Мимолетный поцелуй утром, короткое объятие вечером. А в промежутках ничего.
В те недели Людгер часто напоминал, как он счастлив. А Пауле казалось, что цену его счастья выплачивает она. Он как будто жил за ее счет. Чем больше энергии было у него, тем слабее она себя чувствовала. Чем одержимее становились планы, которые он строил, тем бессильнее становилась она.
То было время, когда он отпустил бороду, перестал есть мясо и убивать насекомых. Установил фильтр для воды и купил зерноплющилку. Начал жертвовать изрядную часть своего заработка организациям защиты животных и охраны прав человека. А свои счета перевел в этически приемлемый банк. Обоснование его действий было столь же простым, сколь и правдивым: он был уверен, что все делает правильно.
По вечерам он часто вслух рассуждал о том, как им следует жить. Как сделать те следы, которые они оставляют после себя, еще меньше. Паула сидела с ним за столом, молча выслушивала его, время от времени кивала.
Вместе с тем росла ее тоска по людям и по миру. Про посещение кафе он и слышать ничего не хотел. Обрывки частной жизни других его раздражали, вынужденное участие в чужой жизни он не переносил. Паула видела по напряженному выражению его лица, насколько это его тяготило.
В принципе, она разделяла его взгляды. Поначалу она даже любовалась его моральным суверенитетом и его готовностью отказаться от многого. В отличие от большинства других он твердо придерживался своих убеждений и мирился со всеми неудобными последствиями. Понимала она и его чувствительность. И так же, как он, хотела, чтобы Лени росла в другом мире. И разве их единодушие в этом вопросе не было той самой любовью, о которой говорил Людгер?
Однако все это не имело никакого отношения к ней лично. К ней, Пауле.
* * *– Паула, – шепчет он, отводя волосы с ее заплаканного лица.
Венцель понимает. Кажется, он понимает все. Он не презирает ее, не осуждает, он даже не наморщил лоб.
Перед тем как остаться с ним на ночь в первый раз, она сходила к врачу. Она была уверена, что чем-нибудь да больна. За год у нее сменилось с полтора десятка партнеров. Если верить данным на портале любовных похождений, все они были женаты. Единственное, что Паула знала о них, – это имя и возраст, а больше ничего. Если они утверждали, что здоровы, ей этого было достаточно.
И мужчины тоже ничего не хотели о ней знать.
К тому моменту, как она получила результаты анализов, она знала Венцеля уже восемь недель. За это время они прослушали симфонию Брамса и концерт Рахманинова для фортепьяно с оркестром, побывали в театре, предприняли несколько долгих прогулок и целовались на лавочке в парке. А раньше за восемь недель она успевала начать отношения, пройти через них и покончить с ними. Венцель же еще ни разу не видел ее без одежды.
Поначалу она боялась, что он сбежит, когда узнает, какая она дефектная. Но он снова и снова пунктуально являлся на условленное место встречи, и страх постепенно отпустил ее.
Стоя перед приемной стойкой у кабинета врача, она тщетно пыталась прочитать результат своего анализа по лицу секретарши. Глаза женщины пробегали по листу бумаги, но лицо не выражало никаких чувств. Зазвонил телефон, она подошла к нему, назначила время, потом снова взглянула на бумагу.
– У вас все в порядке, госпожа Крон, – сказала она, даже не взглянув на нее.
* * *Паула ехала на велосипеде. В лицо ей дул теплый ветер.
На рынке она купила рыбу, томаты, паприку, огурцы, редиску, зеленый салат, лук и чеснок, свежую зелень. Лимоны и шафран. С полной корзинкой на руле она остановилась у торговца вином, попробовала граубургундер, вайсбургундер и совиньон бланк, ощутила приятное действие алкоголя и покинула лавку с двумя бутылками франконского сильванера.
Дома повязала фартук, поставила баллады Шопена и принялась готовить.
То был день, когда прилетели черные стрижи. Как и каждую весну, они появились внезапно. Зимуют они южнее экватора и прилетают в первые недели мая. С умопомрачительной скоростью они носятся над улицами. Их пронзительные крики звонко прорезают вечер и слышны даже сквозь закрытые окна.
Паула вбежала в гостиную и села на подоконник. Закатное солнце на пару минут отразилось от окон дома напротив. Четко, как вырезанный ножницами, ее теневой полупрофиль обрисовался на занавеске, отделяющей комнату, и его перечеркивали тени промелькнувших стрижей.
В ту ночь все и случилось. Венцель не сделал ничего такого, чего бы Паула еще не знала, и тем не менее в этой любви было что-то другое. Это как сложная музыка – в новых ее прослушиваниях проступают другие, более тонкие звуки, проявляется красота более тихих тонов и даже пауз. И когда она на следующее утро открыла глаза, Венцель все еще был с ней.
* * *Когда Людгер перестал называть ее по имени, она начала делать вещи, имеющие одну-единственную цель – действовать иначе, чем он считал правильным.
В одно воскресное утро Паула принимала душ целых пятнадцать минут без перерыва.
Однажды вечером, в среду, она у него на глазах выбросила в мусорное ведро надбитое яблоко.
Она покупала платья и обувь, хотя и того, и другого у нее было в избытке. Но свое имя она услышала снова лишь тогда, когда однажды вечером поджарила себе говяжий стейк.
К этому моменту Людгер был вегетарианцем всего несколько недель. Это его решение становилось темой обсуждения каждый вечер – он называл цифры мирового потребления мяса, массового содержания животных, расхода воды и комбикормов. Его память на цифры и факты была впечатляющей, а неотвратимым следствием этого знания был полный отказ от мяса.
Войдя в дом, он крикнул ей из прихожей:
– Привет, милая!
Тем временем Паула взяла со сковороды поджаренный стейк и положила себе на тарелку. Она поперчила его, посолила морской солью и присыпала салатом. Острым ножом отрезала кусочек. Из мяса выступил сок. Внутри оно было сырым. Тоненькая струйка крови проторила себе путь через зеленые листья салата.
Сердце Паулы колотилось у нее в горле. Голода она уже не чувствовала. На какое-то мгновение она поколебалась, уж не выбросить ли мясо в мусорное ведро, но Людгер уже стоял рядом с ней.
– И что ты тут делаешь, милая? – спросил он.
И когда она без слов просто взглянула на него, он только выдохнул:
– Паула! – И больше ничего.
* * *После того как она купила автомобиль, Людгер почти совсем перестал с ней разговаривать. Это длилось неделями.
Машина была избыточно большая – старая черная «вольво», длиной почти пять метров.
Он обошел ее вокруг как раненый: согбенный, подавленный.
Паула даже не попросила прощения за свой самовольный поступок. Его молчание мучило ее, однако, когда они снова заговорили, она оправдала свои действия тем, что он бы все равно не дал ей своего согласия. Как-то раз она мыла пол в ванной комнате и заявила ему из позиции в наклон, что он ей всего лишь муж, но не господин. Людгер возразил, что она же сама иногда хотела владычества над собой, и, когда она поняла, что он имел в виду, она рассмеялась. По его лицу тоже скользнула улыбка, и этого мгновения она не упустила. Она поцеловала его. Потом она нагнулась над стиральной машиной, и Людгер был еще достаточно неистов, чтобы не отступить.
* * *Мир продлился недолго.
Воскресным вечером зазвонил дверной звонок. Ворвалась Юдит, сразу же прошла на кухню и без слов выложила на стол фотографии гнедой кобылы кватерхорс с белым пятном на лбу. Несколькими днями раньше она успешно сдала экзамен по специальности «эндокринолог и диабетолог». Лошадь была ее подарком себе самой.
Держа Лени на руках, Людгер уставился на фотографии, а Юдит тем временем воодушевленно расписывала степень подготовки лошади, ее ездовые качества, податливость и понятливость в прыжках. Когда она замолчала, он сказал с нескрываемым отвращением в голосе, что этически сознательный человек не может ни скакать верхом на животных, ни дрессировать их – все это является причиной лишних страданий.
Юдит уперла руки в бока, метнула взгляд на Лени и вызывающе вскинула голову.
– Если ты хочешь избежать лишних страданий, – ответила она, – то не производи на свет детей. Поскольку этот ребенок, как и любой другой человек на свете, обречен на страдания.
После этого она сгребла фотографии, сунула их в сумку и посмотрела на Паулу. В другой бы день Паула, может, и встала бы на сторону своей подруги. В другой бы день она, может, и сказала бы Людгеру, что ему не следует навязывать свое мнение всему миру и осуждать людей, которые живут не так, как он.
* * *Юдит потом долгое время не приходила к ним.
Она больше не звонила, а на сообщения Паулы отвечала коротко и недружелюбно. На открытие своего кабинета домашнего врача, который достался ей от друга ее матери, она послала Пауле стандартное приглашение, как и всем другим гостям. Ни одного личного словечка, ни одного знака их дружбы продолжительностью в жизнь.
Паула считала, что виноват в этом Людгер.
Она подумывала о расставании.
Но все-таки не расставалась.
* * *В последующее время они обособлялись от других все больше. На приглашения отвечали отказом, к ним тоже редко кто-то заглядывал. Они снова стали чаще посвящать друг другу свои ночи. И замкнулись в узкий круг любви.
* * *К началу второй беременности были произнесены все извинения и даны все обещания. Паула призналась, что иногда действовала из протеста, Людгер сознался, что хотел ее проучить. Эти признания были для них подтверждением того, что все объяснилось, и они вновь стали проявлять нежность друг к другу, предполагая, что все проблемы ушли в прошлое и не будут играть роли в будущем.
Возникли сотни фотоснимков. Людгер с Лени в надувной лодке на озере, Паула и Лени сидят среди цветущего дикого лука, Лени и Людгер в зоопарке перед клеткой ленивца, затем все трое лежат на траве у реки Мульде, с венками из маргариток на голове.
Так, как это было, было хорошо.
И так, как это было, было хрупко.
Действительно спокойно она себя чувствовала, только когда Людгер был рядом с ней. Но если он не приходил к условленному времени, она предполагала худшее – падение со строительных лесов, несчастный случай на велосипеде, аневризму аорты.
Но ничего этого не случалось.
* * *Для внешнего мира они были просто красивой парой.
На информационном родительском собрании в лесном детском саду, в который записали Лени, Паула чувствовала на себе взгляды других родителей. Они сидели на полянке просторным полукругом, и ей казалось, что она выступила из самой себя и разглядывает себя со стороны: уверенная в себе беременная женщина с рыжекудрой девочкой на коленях, рядом с ними задумчивый приятный мужчина, обнявший жену.
В тот вечер они любили друг друга. Несмотря на беременность, Паула выпила полный бокал красного вина, и Людгер, когда лег к ней в кровать, без промедления потянулся к ней. Вожделение вдруг снова вернулось к нему. Он жадно целовал ее, однако его пальцы тщетно искали у нее между бедер теплую влагу, которую он должен был ощутить.
Когда все закончилось, они тесно прижались друг к другу.
* * *В последующие дни все было хорошо и по-настоящему. Когда Людгер забирал Лени у домашней няни и приходил с ней в книжный магазин, чтобы порадовать Паулу. Когда они ехали через парк, мимо цветущих кустов жасмина, к детской игровой площадке и останавливались у автолавки с мороженым на Саксонском мосту. Когда добирались до своего квартала с домами, сияющими свежей краской, и недавно посаженными липами. Когда Лени по утрам втискивалась между ними и снова засыпала, а снаружи чирикали птицы. Когда они строили планы на ослепительное будущее. Когда Людгер прикладывал ладони к животу Паулы, чтобы ощутить движение младенца.
* * *Но временами у них возникали сомнения – получит ли этот ребенок когда-нибудь имя? На предложения Людгера Паула неизменно поднимала брови. Фрейя и Руна были среди них еще самыми сносными. В ответ на Зоннхильд она нервно стонала, а на Хедвиг разражалась смехом.
На имени Йоханна они сошлись только через четыре часа после ее рождения. Все это время дитятко называли просто оно. Из клиники домой они вернулись молча. Людгер нес пластиковый пакет с плацентой, Паула несла Йоханну.
* * *Она сама не знала, почему ей не хватило отваги на еще одни домашние роды. Ведь с первыми родами она справилась без проблем. Может, на это повлияли рассказы Юдит о замерших родах, о пуповине, обмотавшейся вокруг шеи, о нехватке кислорода, ингибировании и смерти? Или она не хотела подчиниться воле Людгера?
Дома он первым делом направился к холодильнику и поместил послед в морозилку. Потом забрал Лени у соседей. Она бросилась к Йоханне, которая спала в переносном автокресле. С восторгом трогала то ручки, то голову, то нос своей крохотной сестры, и Людгеру пришлось унести переноску, чтобы Йоханну никто не будил.
Паула тут же легла в кровать. Ее утомлял один вид Людгера. Когда на парковке у клиники они дошли до машины, он закрепил автокресло-переноску на заднем сиденье, а сам сел впереди на пассажирское место. На его взгляд, не было никаких причин избавить Паулу от вождения машины. Как он сказал, это не его машина, и ему хотелось бы иметь с ней как можно меньше дела.
* * *И действительно, Людгер водил эту черную «вольво» за все время их брака всего два раза. Первый раз – когда ехал в клинику, где родилась Йоханна, второй раз – на похороны Йоханны.
Это было в июне. Солнце светило во всю свою мощь, над городом кругом реяли флаги Германии, футбольные болельщики праздновали победу в чемпионате мира, а кондиционер у «вольво» отказал. Людгер без слов открыл все окна, теплый летний ветер гладил их по головам и вносил внутрь сладкий аромат цветущих лип. Машина была покрыта медвяной росой, ручки стали липкими, а стекла мутными, но Людгер ничего не сделал против этого. Он ехал, не включив даже стеклоомыватель.
На Южном кладбище летали пчелы и бабочки, и сотни кустов рододендрона окаймляли дорожки и могилы. Их цветы давно увяли, а листья из-за затяжной суши вяло свисали вниз. Это был самый долгий день года. День летнего солнцестояния. Канун пятой годовщины их свадьбы.
Паула остро ощущала каждое дуновение, каждый шорох при колыхании листьев, пролет каждого насекомого. Только людей она не видела и смотрела сквозь них. Людгер держал Лени за руку. Лицо его было замкнуто.
* * *За два дня до смерти Йоханне сделали прививку.
– Сегодня мы идем к врачу, – сказала Паула, не отрываясь от своих дел. – У Ханни прививка.
Йоханна сидела у Людгера на коленях и шлепала ладошками по его тарелке. Ее радовало, как тарелка брякает. Она заливалась смехом и повизгивала, и ее крепкое маленькое тело так и ходило ходуном. Людгер крепко удерживал ее левой рукой, а правой пытался поднести ко рту чашку кофе, не расплескав его.
Выслушав Паулу, он зажмурил глаза. Паула знала это его выражение лица, которое оставалось только игнорировать. Пока она нарезала фрукты и овощи и намазывала бутерброды – для Лени, в детский сад, Людгер своим спокойным голосом объяснял, что за укрощение или полное исчезновение многих болезней отвечают не прививки, а гигиена и улучшение условий жизни. А когда она забрала у него Йоханну, чтобы одеть ее, он сказал, что слышал о случаях повреждения мозга и инвалидности после прививок.
– Ты хочешь взять на себя визиты к врачу? – раздраженно спросила она. – И будешь оставаться дома, если дети заболеют? Будешь ухаживать за ними, когда они будут кашлять или покроются сыпью?