Крайности любви
Быстро, не дожидаясь ответа, Паула привязала Йоханну слингом и вышла из квартиры. Ее цветастое летнее платье длиной по щиколотки развевалось при ходьбе. Снаружи, на улице, она сняла с себя шляпу от солнца и прикрывала ею Йоханну. До кабинета врача они дошли вовремя.
* * *Потом он утверждал, что протестовал.
А еще позднее был уверен, что его вообще не поставили в известность.
* * *И в тот день, когда Йоханна умерла, на Пауле было то же летнее платье в крупный цветочек. Квартира вдруг наполнилась людьми. Уполномоченный судебный медик осматривал балкон – место смерти, – чтобы убедиться, что не было совершено преступление. Женщина-психолог сидела рядом с Паулой. Врач неотложки, который констатировал смерть ребенка, сидел напротив нее. Он задавал вопросы о последовательности событий этого дня и предыдущих дней, и Паула отвечала бесцветным голосом. Она хотела все сделать правильно. Если ответить на все вопросы, то дитя, может быть, откроет глаза. Если она сейчас останется сильной, то наваждение, может быть, рассеется.
После прививки Йоханна несколько часов подряд кричала. У нее был жар, она не хотела ни пить, ни есть, и ничто не могло ее успокоить. Только после того, как Паула влила в нее жаропонижающее и болеутоляющее питье, она заснула. Проснувшись, она снова кричала. На второй день температуры не было, но ребенок апатично лежал в своей кроватке. Казалось, девочка спит с открытыми глазами. Она смотрела в потолок без выражения, беззвучно. Она не играла и не улыбалась, она не искала зрительного контакта с Паулой. На руках оставалась вялой и лежала так, как Паула ее положила. Детский врач заверил ее, что все это лишь усталость после перенесенного жара.
На третий день Йоханна умерла.
Паула уложила ее спать на балконе, устроив ей гнездо из одеял и подушек. И дитятко уснуло. Когда спустя два часа она все еще не пошевелилась, Паула, сидевшая рядом в шезлонге с книгой, наклонилась к ней и погладила ее по щеке. Кожа была холодной на ощупь, хотя в воздухе ощущались приятные двадцать пять градусов.
Паула тотчас все поняла.
Она схватила дитя, подняла и прижала к себе. Закричала. Снова положила и принялась дышать ей рот в рот. Побежала к телефону позвонить в неотложку. Звонила Людгеру, стоя на коленях подле Йоханны и дрожа так, что телефон выпал у нее из рук.
* * *Для скорби не было никакой стратегии.
Она была неуправляемой, невообразимой, безграничной. Для любого другого чувства в ее жизни Паула находила пределы. Но не для этого. Оцепенение первых недель было еще терпимой его частью. Это время, когда понимание состоялось только в голове, но еще не в сердце; когда оно еще не причиняло боли, было абстрактным. Хотя маленькое тело было погребено, кроватка стояла пустой, а игрушечные часы молчали, боль еще не пришла – она оставляла ей время себя подождать. Хотя Паула догадывалась, что она накапливается, нарастает и набирает разбег.
* * *Людгер жил рядом с ней почти беззвучно.
Он вроде как был, но его как бы и не было. Бо́льшую часть времени он проводил за чтением. Принтер то и дело выплевывал очередные страницы. Книги и разрозненные тексты громоздились вокруг его письменного стола стопками. Людгер сидел посреди всего этого. Он почти не спал, ел мало. Ни одного мгновения он не верил результатам исследования судебного медика. Внезапная детская смерть. Якобы в мозге Йоханны не было найдено никаких изменений, которые указывали бы на связь с прививкой. Якобы это произошло совершенно случайно. Без всяких причин. Без чьей-либо вины. И тем самым бессмысленно.
Но этого не могло быть. Грудной младенец восьми месяцев не умирает беспричинно, безвинно, бессмысленно. И в какой-то момент он наконец прочитал достаточно. Мучительная неизвестность сменилась чистым убеждением. Поиск истины был закончен. Вина объявилась.
Работал он теперь редко, не зарабатывал почти ничего. У него обострилось чутье на все ненужное, бесполезное и аморальное, а готовность к последствиям выросла. Заказы, которые противоречили его требованиям, он больше не принимал. О коллегах он говорил с презрением. Их аргументы его не интересовали. Он не хотел ничего слышать об их детях, женах и материальных потребностях, которые надо было удовлетворять.
Архитектурное бюро «Бринкман & Крон» распалось. Вывеску сменили, фамилия Крон была устранена из всех документов.
* * *Поначалу Паула искала его близости, приклоняла голову к нему на колени, чтобы найти утешение. Но Людгер не отвечал на ее прикосновения. Он сносил их с окаменелым бесчувствием и старался держаться от нее подальше.
На жизнелюбие Лени ей нечем было ответить. Она стояла перед дочерью безмолвная и беспомощная. Не имела сил откликнуться ни на улыбку своего ребенка, ни на радость в ее глазах.
Когда приходил приступ, боль была нестерпимой. Ее плач иногда переставал быть человеческим и переходил в вой. Звуки, исторгавшиеся из нее, пугали ее саму, а в глазах ее мужа и дочери стоял страх.
Каждое утро она просыпалась в ужасе. Каждое утро она хотела, чтобы это был уже вечер – еще один день долой, принять таблетки от бессонницы и задернуть тяжелый занавес. Не то чтобы ей хотелось умереть, но и жить она не могла. Она хотела забыть, но это было невозможно. И когда Людгер произнес фразу, завершившую их брак, она еще удивлялась, что чернота, окружавшая ее, была не самой черной.
– Йоханна на твоей совести, – сказал он однажды.
Он стоял в дверях кухни, произнес эти слова, повернулся и ушел.
* * *Они долго лежали рядом не шевелясь.
– Мне повезло, – сказал Венцель, – что я встретил тебя только теперь.
Она взяла его ладонь и положила себе на живот.
* * *Позднее они оделись и вышли в кухню.
Он чистил овощи, она подала ему нож и помыла мясо, потом промокнула его полотенцем, а он нарезал его на полоски. Она накрыла на стол, пока он жарил мясо и тушил овощи. Они не натыкались друг на друга. Проходя мимо нее, он гладил ее по руке.
Они ели.
Они пили вино и воду.
Они убирали посуду в посудомойку.
Они пили кофе. Они лежали на софе и читали.
Они отложили книги в сторону.
Оставалось еще три часа до возвращения Лени домой.
Быстро освободиться от одежды. Его руки скользят по ее волосам, по ее шее, по спине вниз. Он всегда хочет все увидеть. Он никогда не торопится.
Ее тело тотчас реагирует на прикосновения его ладоней, его губ, языка. Она не боится высказать свои желания.
* * *Через семнадцать месяцев после смерти Йоханны и лишь через несколько недель после развода Людгер уехал в Копенгаген. Он устроился там у знакомых. Предполагалось, что тайм-аут принесет ему ясность, даст возможность заново сориентироваться. Запланированные шесть недель растянулись на два года.
Он пропустил шестой и седьмой дни рождения Лени, ее падение с дерева, когда она сломала правую руку, ее поступление в школу, ее первые написанные – с ошибками – слова: «Мама я тибя лублу», много выпавших и заново выросших зубов и ее первый галоп на лошади Юдит.
Приблизительно раз в неделю он звонил, чтобы поговорить с Лени. Разговор заканчивался через несколько минут. Казалось, Лени нечего было сказать отцу, кроме да, нет и хорошо. Паула не предпринимала против этого ничего. Пусть он почувствует, как быстро наступает отчуждение и насколько он неважен.
Поначалу помогали ее родители. Раз в две недели они брали Лени к себе в Наумбург на выходные, устраивали экскурсии в зоопарк, совершали короткие поездки в Рудные горы и в Саксонскую Швейцарию. Мать Паулы делала все, что положено, и делала это так же, как в те времена, когда подрастала сама Паула и ее братья. С обязательностью, без жалоб, но и без видимой внутренней заинтересованности. Отец принимал ее с беспомощным дружелюбием.
Все сломалось на Пасху, через два года после смерти Йоханны.
По дороге в Наумбург в окна поезда хлестали порывы ветра с мокрым снегом, а когда они ехали на машине от вокзала к дому родителей, Паула увидела кафедральный собор, плотно окутанный снежной метелью. Подъезжая к дому, отец предупредил ее, чтоб не пугалась: там есть еще и другие гости.
* * *На ковре в гостиной расположились две девочки с длинными черными косами. Они говорили по-арабски и играли старыми куклами Паулы. Работал телевизор, и перед ним на софе сидели, вытянувшись в струнку и неотрывно глядя на экран, мужчина и закутанная в платок женщина. За обеденным столом сидел подросток. Перед ним лежал раскрытый букварь, и он напряженно пялился в него.
Отец скрылся за переплетом книги в своем глубоком кресле с высокой спинкой.
Мать Паулы и раньше проявляла волонтерскую активность. Каждую свободную минуту она бегала к священнику, пела в церковном хоре и несла христианское утешение в дом престарелых. Пока Паула и ее братья воевали дома, она не упускала возможности позаботиться о благе других.
Паула не имела ничего против присутствия чужих из Ирака и Афганистана. И еда их ей нравилась. Вместо традиционного жарко́го теперь были хумус, запеченные баклажаны, йогуртный соус с чесноком, кускус и фрикадельки из баранины.
Они все вместе сидели за столом. В комнате было жарко натоплено, кафельная печь хорошо грела, а снаружи падал снег.
– Паула! – вдруг сказала мать. – Твоя судьба не уникальна. Эти люди, – при этом она развела руки как для объятия, – пережили куда худшее. Я тебе советую тоже стать волонтером, и ты увидишь, как быстро у тебя все наладится.
Паула посмотрела в лицо афганской женщины и ее девочек, заглянула в глаза афганского подростка, который тут же потупился, и сосредоточила взгляд на мужчине, который делал вид, что не замечает ее.
И она встала – взяла Лени за руку и ушла.
Отец хотел подняться, но взгляд матери пригвоздил его к месту.
* * *Паула справилась самостоятельно.
Она вставала, чистила зубы, готовила завтрак, красила губы красной помадой, шла на работу и продавала книги. Во второй половине дня она помогала Лени выполнять домашнее задание, отводила ее к подругам и на музыкальные занятия по классу флейты, вечерами читала ей вслух, а вскоре после этого и сама ложилась спать. А утром снова вставала, чистила зубы, готовила завтрак и красила губы красной помадой, шла на работу и продавала книги. Она научилась управлять своими слезами и никогда не позволяла себе плакать при ребенке. Она регулярно приглашала гостей, чтобы в доме кипела жизнь. Она поддерживала в порядке домашнее хозяйство, гладила платья, и растения у нее на балконе росли и благоденствовали.
Вечером она сидела за обеденным столом словно выключенная, тупо глядя на столешницу, на узор ее древесины.
Из друзей остались считанные единицы. Когда в ее окружении заключались браки, зачинались дети, строились дома, она не могла радоваться счастью других. Переносить могла одну только Юдит. Но и та не понимала, что значит потерять ребенка. Никогда не рожденное дитя было не так болезненно, как умершее.
Паула выпала из обычных отношений. Смерть ребенка отдалила ее от всего, что было нормально для большинства. Боль оставалась неразделенной. Эта боль походила на саморастущий пирог, который она ела и ела, а от него не убывало. Всем приходилось приноравливаться к ее горю, быть с ним вровень. Мало кто это выдерживал. Что по сравнению с этим было не поспать две ночи, когда у младенца резались зубки? Ведь он оставался жить. Пожаловаться было некому.
Никто не мог потягаться со смертью. Она в любом случае была больше.
* * *Паула начала тосковать по Людгеру.
Он достаточно долго пробыл далеко от нее, чтобы она могла увидеть его в другом свете. Его ошибки поблекли, хорошее отчетливо проступило на передний план. Его мальчишеская улыбка, его взгляд искоса снизу, защищенность в его объятиях. Теперь ее никто не защищал. Никто не спрашивал, как прошел ее день. Никто не покупал продукты. Никто не лежал рядом ночью. Некого было любить.
Она смотрела на других с завистью. Под давлением внешних обстоятельств она снова приблизила к себе Людгера. Надежность даже плохого брака все еще оставалась надежностью.
С одной стороны, она лихорадочно хотела, чтобы Людгер звонил Лени, с другой стороны, боялась этих звонков. Если вечером в пятницу звонил телефон, сердце ее колотилось так сильно, что становилось трудно дышать. Одно фальшивое слово с его стороны положило бы конец этой тоске. А ведь эта тоска была самым живым ее чувством за долгое время. Целый день она мысленно обкатывала слова, которые хотела ему сказать. Даже во время работы она все шлифовала формулировки, и даже коллеги обращали ее внимание на то, что покупатели перешептываются, глядя, как она что-то бормочет у стеллажей с книгами.
Она воображала себе, что ее слова способны вернуть его назад. Он попросит прощения. Исправит все, что до сих пор причиняло ей боль. Возьмет назад свои слова о том, что она виновата в смерти их ребенка, и это будет значить, что он их никогда и не говорил. Но как только она слышала его голос, все это переставало действовать.
– Алло, это Людгер, а ты можешь позвать к телефону Лени? – Это были его неизменные слова. И она клала трубку рядом с аппаратом и звала Лени.
* * *Разговор, положивший конец ее тоске, состоялся однажды воскресным вечером. По воскресеньям Паула предпочитала сидеть дома. Выходила лишь для того, чтобы сводить Лени на игровую площадку. И сидела там вдали от остальных, в больших солнечных очках даже в пасмурные дни, отстраненно глядя на происходящее. Вокруг некоторых детей собирались целые гроздья взрослых; большинство малышей сопровождали оба родителя, и лишь за немногими присматривали по отдельности матери или отцы. Вся мощь этих семейных связей висела в воздухе и давила на нее, и иногда Паула представляла себе, как она расстреливает этих родителей одного за другим.
Вот и в тот день она сидела два часа на скамейке у края детской площадки. Пока Лени тренировала на турнике переворот, Паула читала «Воскресение» Толстого. Вернувшись домой, она разрешила Лени посмотреть сразу четыре серии «Хайди», а сама заперлась в ванной и легла на пол, вытянувшись. Ничто не утомляло ее сильнее, чем необходимость «держать фасад», за которым не было никакой опоры.
Потом она приготовила спагетти «Карбонара» и выпила бокал красного вина. Во время ужина зазвонил телефон.
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал Людгер.
Ее звали Филиппа. Он был с ней знаком уже больше года.
* * *Болезнь показалась ей логическим следствием.
Когда она очнулась в клинике, на тыльной стороне ее ладони был закреплен катетер, а рядом с кроватью стояла капельница, и она еще подумала, что ее состояние связано с воспалением легких.
Она вспомнила: подозрение на воспаление легких высказал ее домашний врач, прослушав ее, после чего попросил безотлагательно заехать к ближайшему рентгенологу. Она пыталась запомнить, что он ей говорил, а сама при этом удивлялась, как трудно ей дается самое простое – застегнуть пуговицы на блузке, надеть вязаный жакет и повязать шарф. Она стояла у приемной стойки, когда медсестра протянула ей направление. Она взяла его и посреди движения замерла. Холодный пот выступил у нее по всему телу, и в следующее мгновение все вокруг потемнело.
Она была одна в палате. Дверь стояла приотворенной, снаружи послышались шаги и шум кровати-каталки. Она попыталась откинуть одеяло, но не смогла. Была слишком слаба. Слишком слаба, чтобы сдвинуть с себя одеяло, слишком слаба, чтобы поднять руку, слишком слаба, чтобы говорить. Несколько минут она тряслась и плакала. Потом дверь открылась, и вошел врач со своей свитой.
* * *Когда врачебный обход проследовал дальше, она привела в порядок свои мысли.
Лени оставалась у Юдит. С ней все было в порядке.
Все остальное обрело наконец смысл – примечательные изменения последних месяцев, озабоченные взгляды Юдит, которая настаивала на некоторых анализах.
Паула отказалась, и Юдит держалась на дистанции.
В конце концов коллеги заметили, что ее кожа стала темнеть. От нее самой это тоже, конечно, не ускользнуло. Сначала она увидела это по рукам: светлыми оставались только верхние фаланги пальцев. Лицо покрылось коричневыми пятнами. Они расползались от носа на щеки и на лоб.
Но она ничего не предпринимала. О чем бы ни говорили эти симптомы, ей было все равно. И, становясь все более слабой и вялой, она списывала это на скорбь. И когда она уже больше не могла работать, она думала, что это депрессия. И когда одна инфекционная болезнь сменяла другую, она думала, что ее тело отторгает жизнь.
В некотором роде так оно и было.
Аддисонический криз едва не стоил ей жизни. К обмороку у домашнего врача привело быстрое понижение уровня гормонов. Два дня она пролежала в коме. Кора ее надпочечников практически больше не производила кортизол. Любая инфекция при этом была потенциально смертельной. Никогда она не находилась так близко к избавлению.
* * *Когда Людгер вернулся, смерть Йоханны была уже во много раз старше, чем ее жизнь. Сорок один месяц смерти стоял против восьми месяцев ее жизни. Если бросить их на чаши весов, то смерть подкинула бы жизнь в воздух.
Когда в один чрезвычайно холодный декабрьский день он явился с Филиппой, чтобы забрать Лени, Паула притупленным взглядом посмотрела на дружелюбное круглое лицо чужой женщины, на ее неухоженные светлые волосы, на ее короткое платье ягодного цвета, на ее грубые туристические башмаки и шерстяные колготки, большой, пестрый, самовязаный шарф – и снова перевела взгляд на ее диковинно блаженное лицо с розовыми щеками.
От второго взгляда Паула чуть не задохнулась. Под платьем Филиппы круглился отчетливо видный живот. Она выставила Лени в прихожую, отвернулась, не сказав ни здравствуй, ни прощай, и захлопнула дверь.
* * *Некоторое время она лежала на кровати и смотрела в окно. Наружный термометр показывал минус одиннадцать градусов Цельсия. По крайней мере этот день ей запомнился, в отличие от всех остальных дней года. Они сливались, неотличимые один от другого, лишь на несколько часов перебиваясь беспокойным сном. Паула тихо исполняла свои обязанности, пока не наступало время, когда можно было лечь спать. Когда Лени была у друзей, Паула впадала в состояние овоща, из которого выходила, только когда близилось возвращение Лени. Целые дни она почти бездвижно проводила на софе, смотрела американские сериалы, давая себя убаюкать бормотанию иноязычной речи, и засыпала. Она то и дело теряла чувство времени и не ощущала потребностей своего тела, но ела и пила достаточно, чтобы оставаться живой.
Так и в этот день велик был соблазн просто остаться лежать. Вялая полудрема ввергала ее в ту область между сном и бодрствованием, в котором она могла забыться, как под легким наркозом.
Она закрыла глаза и стала ждать того избавительного чувства отпускающей боли. Ветер свистел на крыше, бился о фронтон и гнал мимо окон остатки сухих листьев в бесцветное небо.
Но сердце у Паулы билось.
Она быстро встала, натянула ботинки из овчины, надела пальто, повязала на голову платок и спустилась по лестнице.
Ветер дул ледяной, тротуар был гладкий как стекло и скользкий. Осторожно, чтобы не упасть, она шла в сторону продовольственного магазина. Купила молоко и масло, паприку и яйца. С изнуряющей медлительностью собирала сдачу, укладывала продукты в матерчатую сумку под взглядом продавщицы. Она слышала, как нетерпеливо фыркал мужчина позади нее, шаркал ногами, желая продвинуться вперед, хотел, чтобы она поскорее ушла, но она не могла ничего ускорить, руки ее не слушались. Как будто была повреждена связь с мозгом, как будто информация передавалась по кусочкам. Придите в движение, ноги, думала она и была удивлена тем, что они действительно делали это.
И снова ледяной ветер. Она щурила глаза. Вперед, шаг за шагом, медленно, но стабильно. Перед ней была улица с оживленным движением. Машины быстро катились мимо нее бесконечной колонной. Между ними не было промежутка. Она стояла на самом краю тротуара, носки ее ступней даже выступали над бордюром. Свет фар, шорох шин, ветер. Она подняла голову, слегка повернула ее влево и увидела грузовик. Он ехал быстро, ему не успеть затормозить. Всего один шаг, думала она…
Огни, ветер, и потом ребенок того же возраста, что и Лени. Совсем рядом с ней. Девочка наклонилась вперед, посмотрела туда и сюда, и казалось, что она сейчас просто побежит. Паула схватила ее обеими руками. Резко рванула девочку к себе и стиснула ее плечи.
– Нельзя так перебегать через дорогу, ты могла попасть под машину! – прикрикнула она.
Но девочка высвободилась из ее хватки.
– Я и не хотела, – огрызнулась она. – Я только посмотрела.
Грузовик давно проехал, а у Паулы все еще дрожали колени.
Она медленно пошла к пешеходному светофору, мелкими шагами по скользкому тротуару, осторожно, чтобы не упасть.
* * *Дома она включила радио.
Прослушала новости – в надежде на сообщение, которое было бы хуже, чем ее собственная жизнь. Когда она думала о том, что никогда больше не испытает ни мгновения радости, ей давали утешение далекие жертвы войн или природных катастроф, голода, бедности и болезни. Но в тот день весь мир, казалось, отдыхал в покое.
Ровно в восемнадцать часов в дверь позвонил Людгер и привел Лени. Та сияла.
– Можно мне войти? – спросил он, и Паула бессильно кивнула.
* * *У них было бы много о чем поговорить, когда они сидели друг против друга по прошествии сорока одного месяца со смерти Йоханны. Но взгляд Паулы был словно приклеен к столу.
Его когда-то сделал Людгер.
Это был большой, красивый, устойчивый стол. «Стол на века, – как он тогда сказал. – За ним будут играть и есть наши дети».
Об этом она думала, сидя напротив Людгера, разглядывала узор древесины и чувствовала на себе его взгляд. И еще думала о том, как ей хотелось когда-то, чтобы этот мужчина использовал ее тело. Как она не хотела ничего решать, ни о чем высказываться, хотела лишь следовать указаниям и ощущать.
Лени была в детском саду, когда Паула открыла дверь мужчине, первому из многих. Они сказали друг другу просто «привет», и она сразу пошла к столу. На ней была белая ночная рубашка, а под ней ничего. Она ничего не хотела говорить. Она не сварила кофе, не предложила ему вина, только отдала себя.
Он прижал ее к столу и прошелся ладонями от ее талии к бедрам. В ладонях ощущалась высокая оценка, в которой Паула давно нуждалась.
Если бы Людгер знал…
Но он ничего этого не знал.
У них нашлось бы много о чем поговорить, когда они наконец после столь долгого времени сидели друг напротив друга. Но единственным, что состоялось в этот день, было то, что Паула подняла взгляд, посмотрела на Людгера и сказала ему, что он может регулярно видеться с Лени, когда захочет. Что он должен только оставить свой номер телефона и адрес, и она будет с ним связываться.
– И это все, что ты можешь мне сказать? – спросил он, и Паула кивнула. И потом снова опустила глаза и еще какое-то время вслушивалась в его молчание.
* * *Венцель всегда возвращал ее к жизни.
Их первый разговор произошел в лесу. Они стояли на платформе обзорной башни, под ними расстилался город и широкие зеленые зоны, что тянулись во все стороны. А до этого он неделями встречался ей во время ее утренних пробежек. Всегда на одном и том же месте. В какой-то момент он начал коротко вскидывать руку в знак приветствия, когда их пути пересекались; некоторое время спустя он пробормотал «доброе утро», сопровождая это улыбкой, а потом однажды попался ей не навстречу, а попутно и спросил, нельзя ли ему пробежаться рядом с ней.
Взгляд Паулы к тому времени стал резче, она как будто перестроила зрение с дальнего на ближнее. Она стала воспринимать окружающий мир иначе, замечала мелочи, которые раньше – в постоянном ожидании чего-то бо́льшего – упустила бы из виду; она чувствовала при беге структуру дорожки, напряжение отдельных групп мускулов, ритм собственного дыхания и перестала отгораживаться от внешнего мира наушниками. Вот в один из таких моментов обостренного чутья Венцель и вбежал – в прямом смысле слова.
И они побежали вместе. И их ноги касались земли в одно и то же время, в одном и том же ритме. Они говорили о беге, о счастье жить в этом городе, и Венцель оказался знатоком почти всех голосов птиц. Услышав соловья, он придержал ее за локоть, и они остановились. Соловей заливался трелями и раскатами, ни в чем не повторяясь, и Паула не нашла ничего странного в том, что стоит и слушает соловья в лесу с чужим мужчиной.
Позднее, на смотровой башне, она согласилась бегать с ним на следующий день вместе.
Через неделю он пригласил ее к себе на чай.
Его жилье она именно так и представляла себе: дощатые полы, книги, картины, простая, функциональная кухня с хорошими инструментами. Мастерская была просторной, и из множества висевших там фотографий одна сразу бросилась ей в глаза: женщина лет пятидесяти, длинные темные волосы, узкое строгое лицо.
– Это Майя, – сказал Венцель, – моя жена.